— Послушай, а если серьезно — как ты представлял свою жизнь в Нью-Йорке?
— Не знаю. Хочется думать, что у меня была бы интересная работа. Важная работа.
— Ты не считаешь свою работу здесь важной?
— В ней есть смысл.
— Еще какой! Не только информировать и развлекать, но и поддерживать традиции, давать многим людям средства к существованию — тем, кто у тебя служит, печатает газету, доставляет ее подписчикам. Что бы они и их семьи делали, если бы ты уехал?
— Я не единственный, кто способен руководить газетой.
— Но, возможно, единственный, кто должен это делать. Ты уехал бы в Нью-Йорк теперь, если бы мог?
Флинн задумался.
— Нет. Я сделал выбор. И большую часть времени доволен своим выбором. Собственно, практически всегда.
— Знаешь, у меня нет способностей к живописи. Мне этого никто не говорил и не принуждал бросать занятия. Просто у меня не получалось. Но когда ты что-то умеешь, а тебе запрещают — это другое дело.
— Ну, не совсем так.
— А как?
— Ты должна понять мою мать. Она всегда все планировала. Когда умер отец, это означало, что «план А» потерпел неудачу.
— Флинн…
— Я не говорю, что мама его не любила и не оплакивала. Любила. Мы все его любили. Он смешил ее. Всегда мог сделать так, чтобы она засмеялась. Целый год после его смерти я не слышал, чтобы мама смеялась.
— Флинн… — У Мэлори разрывалось сердце. — Прости.
— Она очень сильная. Элизабет Флинн Хеннесси-Стил не назовешь бесхарактерным человеком.
— Ты ее любишь. — Мэлори взъерошила ему волосы. — Я так и знала.
— Конечно, люблю, но ты никогда не услышишь от меня, что с ней было легко. В общем, когда мама немного пришла в себя, настало время «плана Б», и его существенной частью была передача газеты мне. Для меня решение матери не стало неожиданностью — это естественное развитие событий. Я всегда знал, что мне никуда не деться. Мне нравилось работать в «Курьере», причем быть не только журналистом, но и издателем.
— Но ты хотел заниматься этим в Нью-Йорке.
— Я считал, что перерос такое болото, как Плезант-Вэлли. Мне хотелось столько всего сказать, столько сделать! Получить Пулитцеровскую премию. Потом моя мать вышла за Джо. Джонатан Стил, отец Даны, отличный парень.
— Он может рассмешить твою мать?
— Да. Может. Из нас четверых получилась хорошая семья, но тогда я это вряд ли понимал. Думаю, с появлением Джо давление на меня несколько уменьшилось. Все считали, что они вдвоем будут руководить газетой еще пару десятков лет.
— Джо — репортер?
— Да, много лет работал в газете. Постоянно подтрунивал над собой, что женился на боссе. Они собрали отличную команду, и казалось, все идет как надо. После университета я рассчитывал года три поработать здесь, набраться опыта, а потом предложить свой бесценный талант Нью-Йорку. Я встретил Лили, и жизнь стала еще прекраснее.
— А что произошло потом? Я имею в виду вашу семью.
— Джо заболел. Оглядываясь назад, должен заметить, что мама с ума сходила при мысли, что может потерять еще одного любимого человека. Она не привыкла демонстрировать свои чувства. Сама сдержанность и спокойствие. Но я все видел. Трудно представить, что мама пережила. Им нужно было уехать. Чтобы у Джо появился шанс жить дальше, требовалось сменить климат и исключить стрессы. Словом, вышло так: либо я остаюсь, либо газета закрывается.
— Она надеялась, что ты останешься.
Флинн вспомнил, что говорил о надеждах.
— Да. Исполнил свой долг. Целый год я был в ярости, потом еще год испытывал раздражение. На третий год смирился. Затем, точно не знаю когда, ко мне пришло… скажем так, удовлетворение. Примерно в это же время я купил дом. Потом в доме появился Мо.
— Думаю, ты отклонился от плана, составленного матерью, и принялся осуществлять свой.
Флинн усмехнулся.
— Именно так.
На свете существовало не так много вещей, ради которых Дана могла вытащить себя из постели. Разумеется, самая важная из них — работа, но в выходной день ее главным удовольствием был утренний сон. Отказываясь от него по просьбе Флинна, она — вне всяких сомнений — демонстрировала высшую степень сестринской любви. И набирала баллы, рассчитывая на ответное понимание, если такая необходимость возникнет.
В половине восьмого утра Дана постучала в дверь Мэлори. На ней были футболка с изображением Граучо Маркса[37] и потертые джинсы. На глазах темные очки.
Флинн открыл дверь и, зная сестру, тут же сунул ей в руки чашку горячего кофе.
— Ты прелесть. Сокровище мое. Бриллиант.
— Помни об этом. — Дана вошла в гостиную, села на диван и с наслаждением вдохнула аромат кофе. — Где Мэл?
— Еще спит.
— Рогалики есть?
— Не знаю. Не смотрел. Признаю свою ошибку, — тут же прибавил Флинн. — Я эгоистичный негодяй, думающий только о себе.
— Прошу прощения, но это должна была сказать я.
— Берегу твое время и силы. Они тебе понадобятся. Мне нужно быть в редакции через… — Флинн посмотрел на часы. — Черт! Через двадцать шесть минут.
— Сначала объясни, зачем я сижу в квартире Мэлори, пью кофе, не теряю надежды на то, что здесь найдется рогалик, а она сама спит.
