— Действительно. — Флинн выглянул в окно, чтобы удостовериться, что предполагаемый палач ушел. — Позволь заметить, что, будь у меня намерение втянуть тебя в неприятности, картина, нарисованная этим служителем искусства, заставила бы меня отказаться от такого плана.
— Если уж речь идет о неприятностях, это я тебя в них втягиваю. Мы нарушаем закон, и на карту поставлена твоя репутация как издателя и главного редактора «Курьера». Ты не обязан этого делать.
— Пути назад у меня уже нет. Маникюрные ножницы — это такие маленькие, острые и закругленные, да?
— Совершенно верно.
Флинн понурился.
— Именно этого я и боялся. С чего начнем?
— Думаю, со второго этажа. Пойдем сверху вниз. Если на картинах соблюден масштаб, ключ должен быть около трех дюймов в длину.
— Невелик.
— Да, маленький. На бородке один простой выступ, — продолжала Мэлори, протягивая Флинну небольшой рисунок. — Головка сложной конфигурации. Это кельтский узор, тройная спираль. Зоя нашла такой узор в одной из книг у Даны.
— Из вас троих получилась отличная кома-нда.
— Похоже. Ключ золотой — возможно, из чистого золота. Думаю, когда увидим, мы его сразу узнаем.
Флинн посмотрел в сторону главного зала, просторного, со сводчатым потолком. Там были, разумеется, картины, а также скульптуры и другие художественные работы. Множество витрин и подставок, бесчисленные шкафчики с выдвижными ящиками.
— Тут есть где спрятать ключ.
— Это еще что! Ты не видел запасники и склад.
Они начали с кабинетов. Роясь в ящиках и перебирая личные вещи сотрудников, Мэлори сражалась с чувством вины. У нее нет времени на эмоции. Она встала на колени, заглянула под письменный стол Джеймса, потом стала выдвигать ящики.
— Неужели ты думаешь, что такие люди, как Ровена и Питт, будут прятать ключи в ящик стола? Да, они ведь не люди, а боги… Тем более… Фу, бред какой-то…
Мэлори угрюмо глянула на Флинна и задвинула ящик на место.
— Я думаю, что нужно проверить все.
«Какая она красивая, — подумал Флинн. — Волосы собраны на затылке. Взгляд непреклонный. И наверное, решила, что черная одежда как нельзя лучше соответствует обстоятельствам».
Очень похоже на Мэлори.
— Справедливо, но мы проверили бы все намного быстрее, если бы позвали остальных.
— Им тут нечего делать. Это незаконно. — Чувство вины острыми когтями царапало Мэлори сердце. — И тебя тут не должно быть. Кстати, ты не вправе будешь писать о том, что здесь увидишь.
Флинн присел на корточки рядом с ней. Взгляд его стал жестким.
— Ты действительно так думаешь?
— На это есть причины. — Мэлори встала и сняла картину со стены. — Я кое-чем обязана этому месту, — продолжила она, осматривая обратную сторону холста и раму. — И Джеймсу тоже. Я не хочу, чтобы его в это втягивали.
Мэлори повесила картину на место, затем сняла другую.
— Может, ты составишь список, о чем я могу писать, а о чем нет? На твой взгляд.
— Не обижайся.
— Да, конечно. Я потратил столько времени и сил на эту историю, но еще не напечатал ни строчки. Не нужно ставить под сомнение мою порядочность, Мэлори, просто потому, что сомневаешься в своей. И никогда не указывай мне, о чем я могу или не могу писать.
— Речь всего лишь о том, что это не для печати.
— Вовсе нет. Речь о доверии и уважении к человеку, о любви к которому ты постоянно говоришь. Я начну искать в другом помещении. Думаю, нам лучше разделиться.
«Интересно, — подумала Мэлори, — как это я умудрилась все испортить?»
Она сняла со стены последнюю картину и приказала себе сосредоточиться, но сделать это оказалось непросто.
Очевидно, Флинн чрезмерно чувствителен. Ее просьба абсолютно обоснованна, а если он хочет обижаться, это его проблема.
Мэлори двадцать минут тщательно обыскивала комнату и успокаивала себя, убеждая, что Флинн чересчур болезненно отреагировал на ее слова.
В течение следующего часа они не разговаривали и, несмотря на то что делали общее дело, умудрялись избегать контакта.
К тому времени, когда дошла очередь до первого этажа, в действиях установился определенный ритм, но они по-прежнему молчали.
Это была утомительная работа. Мэлори и Флинн проверяли каждую картину, скульптуру, каждый постамент. Все ступеньки лестницы и плинтусы.
Потом Мэлори отправилась в запасники. Она с волнением разглядывала недавно приобретенные произведения или те, что были проданы после ее ухода из «Галереи», — их предстояло упаковать и отправить.
Когда-то она была в курсе всех стадий процесса, имела право приобретать экспонаты и договариваться о цене. В глубине души Мэлори считала «Галерею» своей. Она много раз засиживалась тут допоздна, и никто этому не удивлялся. Не было нужды просить ключи у друга или чувствовать себя виноватой.
И сомневаться в своей порядочности, призналась себе Мэлори.
И все из-за того, что эта часть ее жизни осталась в прошлом! Может быть, она сошла с ума, когда отказалась вернуться? Может быть, совершила ошибку, что пренебрегла разумным,
Но прежней она уже никогда не будет.
