Об этом Мэлори и печалилась. Ее жизнь изменилась, и возврата назад нет. Она не успела оплакать потерю и делает это сейчас — прикосновением к каждому предмету в «Галерее», которая когда-то так много для нее значила.
Мэлори перебирала в памяти тысячи событий, по большей части мелких, повседневных, ничего не значащих. Всего этого она лишилась.
На пороге появился Флинн.
— Что бы ты хотела…
Мэлори повернулась к нему. Глаза ее были сухими, но в них плескалась боль. В руках она держала, словно ребенка, грубую каменную скульптуру.
— Что это?
— Я так скучаю по «Галерее»… Как будто во мне что-то умерло. — Она осторожно поставила скульптуру на полку. — Я купила эту вещь около четырех месяцев назад. Новое имя. Молодой скульптор. В его работе столько огня и темперамента! Он из маленького городка в Мэриленде. Там его знают, но ни одна из крупных галерей не проявила к нему интереса. Было так приятно дать ему реальный шанс, думать о том, чего он может достичь, чего
Флинн молчал. Мэлори провела кончиками пальцев по камню.
— Кто-то купил скульптуру. Я не участвовала в сделке и даже не узнаю имя на накладной. Теперь все это больше не мое.
— Без тебя она бы здесь не появилась, не была бы продана.
— Возможно, но все уже в прошлом. Я тут чужая. Прости меня, Флинн. Мне очень жаль. Я не хотела тебя обидеть.
— Забудь.
— Нет. — Мэлори вздохнула. — Я не стану утверждать, что не сомневалась в тебе, и не могу сказать, что полностью тебе доверяю. Но я тебя люблю! Этого противоречия я объяснить не могу. Как и свою убежденность, что ключа тут нет. Я поняла это с самой первой минуты, как только вошла сюда. Хотя все равно закончить нужно. Его здесь нет, Флинн. Теперь здесь для меня ничего нет.
Флинн закрыл дверь своего кабинета — сигнал всем, что главный редактор работает и его нельзя беспокоить. Особого внимания на этот сигнал никто не обращал, но так было заведено.
Сначала он позволил своим мыслям свободно течь, словно привольная река, потом направит этот поток в более строгое русло.
Кто такой художник? Только тот, кто создает нечто прекрасное или шокирующее, работу, которая вызывает внутренний отклик? В живописи, музыке, литературе или театре?
Но в таком случае можно ли считать остальной мир просто зрителями? Пассивными наблюдателями, вклад которых ограничивается одобрением или критикой?
Во что превращается художник без публики?
Не совсем обычная редакторская колонка, размышлял Флинн, но эти мысли не давали ему покоя с той ночи, когда они с Мэлори обыскивали «Галерею». Пришло время выплеснуть их на бумагу.
Образ Мэлори, какой он увидел ее там, на складе, до сих пор стоял у него перед глазами. Каменная фигурка в руках и печальный взгляд. Потом она целых три дня всех, в том числе его, держала на расстоянии. Придумывала разные оправдания: она занята, обдумывает стоящую перед ней задачу, пытается снова привнести порядок в свою жизнь.
Хотя, на взгляд Флинна, настоящего беспорядка в жизни Мэлори никогда и не было.
В любом случае она отказывалась выходить из дома и не пускала к себе Флинна.
Возможно, эта редакторская колонка была посланием к Мэлори.
Хеннесси расправил плечи и побарабанил пальцами по краю стола, чтобы отвлечься от мыслей о Мэлори и вернуться к статье.
Может быть, первым художником был ребенок, научившийся складывать из букв свое имя? В этом действии соединились интеллект, координация, самосознание. Когда малыш зажимает в кулачке толстый карандаш или фломастер и выводит на бумаге буквы, не создает ли он из линий символ самого себя? Это я — единственный и неповторимый.
Сей манифест, сие действие и есть искусство.
А женщина, которая вечером ставит на стол горячий обед? Для шеф-повара шикарного ресторана это прозаичная еда, но тому, кого приводит в замешательство инструкция на банке консервированного супа, мясной рулет с картофельным пюре и зеленой фасолью на тарелке представляются настоящим произведением искусства.
— Флинн?
— Я работаю, — буркнул Хеннесси, не поднимая головы.
— Не только ты. — Рода закрыла за собой дверь, прошествовала через кабинет главного редактора и села. Она скрестила руки на груди и в упор уставилась на Флинна сквозь очки в прямоугольной оправе.
Без аудитории, готовой внимать искусству — любому! — оно уподобляется засохшим остаткам пищи, которые выбрасывают…
Флинн оторвался от клавиатуры.
— Что?
— Ты снова сократил мою статью на целый абзац.
У Хеннесси чесались руки — так хотелось схватить игрушечную пружинку и швырнуть ее в Роду.
— И что?
— Ты обещал, что у меня будет двенадцать абзацев текста.
— А ты дала мне одиннадцать абзацев текста и абзац воды. Я выжал воду. Это была хорошая статья, Рода. А стала она еще лучше.
— Я хочу знать, почему ты всегда нападаешь на меня, постоянно сокращаешь мои статьи. Ты совсем ничего не правишь у Джона и Карлы, а они в восторге от моих материалов.
— Джон ведет спортивную колонку уже больше десяти лет. Он практически превратил свои обзоры в науку.
