Моя ситуация была похожа на ситуацию Рувима из истории про Иосифа и его братьев. Рувим – нелюбимый сын, Иосиф – любимый, реинкарнация погибшей жены. Но между реальной жизнью и Ветхим Заветом есть разница. В Ветхом Завете озлобленный Рувим сбрасывал прекрасного Иосифа в колодец. Отцу Рувим приносил всего лишь окровавленную накидку, оставшуюся от погибшего сына. А в реальной жизни озлобленный Рувим, наоборот, спасал прекрасного Иосифа. И возвращал его отцу живым и здоровым.
В книге Томаса Манна, которую я прочел после войны, мне запомнилась одна фраза – она описывала состояние Иакова после того, как он вынужден был смириться с гибелью любимого сына и принять тот факт, что теперь ему предстоит жить только с оставшимися сыновьями – от нелюбимой жены.
Фраза звучала так: «Когда больше нет любви, остается всего лишь справедливость».
Именно так можно описать мои отношения с отцом. Тео был навсегда «Иосиф», а я – навсегда «Рувим». И совершенно не имело значения, кто хороший немец, а кто плохой… кто хороший солдат, а кто плохой… кто интересуется девочками, а кто – противозаконными мальчиками… кто источник проблем, а кто источник решений… кто вредит семье, а кто помогает…
Пока «Иосиф» жив, жива и отцовская любовь. Любовь – это жизнь, а справедливость – это арифметика. Глупый «Рувим» может вынуть из петли хоть сто тысяч «Иосифов», но этим он все равно не купит ни грамма отцовской любви – ну не купишь ее никакой арифметически измеряемой валютой… Отчаяние, да и только.
Отец, хмуро глядя через очки, с преувеличенным вниманием просматривал бумаги. Я продолжал молча стоять перед его столом – все еще надеялся, что он скажет, куда депортировали семью Аиды. Через некоторое время он поднял глаза. На его лице отразилось недоумение – оказывается, я никуда не делся.
– Господи, как мне это надоело! – сказал он, воздев глаза к небу. – Пойми, настал час выбора. Я предупреждал тебя. С кем ты? С нами – или с ними?
Если бы я сейчас сказал «с ними», он бы мог сказать: «Ну и пошел тогда вон!» И получилось бы, что сын помог отцу в трудном деле изгнания сына на холодную улицу. Но я решил все же не помогать: это было бы слишком по-доброму. Мне в голову пришел более интересный план…
– С вами, – соврал я.
– Отлично. Тогда иди и работай, – хмуро сказал отец.
Я отдал честь и вышел.
Была ночь, все спали, колеса поезда стучали по рельсам. Голова Аиды лежала на коленях у Рахели.
– Спасибо, доктор, вы мне когда-то очень помогли, – тихо и проникновенно сказала фрау Зальцер.
– Спасибо, – сказал я. – Мне очень приятно это слышать.
– Помните, – продолжала старушка. – Год назад я рассказывала вам, что с потолка за мной наблюдали два бригаденфюрера? По вашему совету я перестала бросать в них палкой. Я вежливо спросила, чего они хотят. Мы разговорились. Они оказались весьма благожелательными господами. И что самое странное, никаких претензий к моему еврейскому происхождению.
– Вот видите, фрау Зальцер, как меняется мир, когда мы перестаем его бояться, – сказал я.
Фрау Зальцер вдруг замолкла. Я посмотрел на нее. Похоже, она внезапно уснула.
Такое случалось с ней и раньше – она вдруг засыпала у меня в кабинете прямо во время терапии. В таких случаях я просто замолкал и терпеливо сидел в кресле. Иногда поливал цветы. Время шло, а значит, шли и деньги.
Просыпалась она всегда вовремя – будить ее не приходилось. Она смущенно извинялась и уходила.
Мне нравилось, что она спит у меня в кабинете: дома нормально выспаться не могла – тревожность, бессонница, бригаденфюреры. Если она легко засыпала в кабинете, значит, считала это место безопасным.
Я перевел взгляд на Аиду. Она тоже спала. Она казалась удивительным, волшебным чудом… Я знал, зачем в момент депортации вдруг схватил со своей тумбочки маленькую деревянную темно-зеленую коробочку, что лежала теперь в кармане, – в нужный момент я подарю ее Аиде…
Я бросил взгляд на Рахель. Шли годы, мы растили нашу дочь и вот – вырастили. Когда она успела повзрослеть? Это произошло как-то вдруг… Из отношений с Рихардом она выпрыгнула как из пеленок.
Интересно, почему они расстались? Аида считала, что он ее вздорно обвинил из-за какого-то Юргена. Но эта причина казалась поверхностной даже ей самой.
Более глубокой причиной Аида считала то, что вначале Рихард был обижен на отца и на весь мир. Ему нужно было сделать что-то наперекор отцу и всему миру – привлечь внимание, бросить вызов, отомстить. Связь с еврейкой была для Рихарда по-настоящему опасной, и вызов был брошен.
Но через некоторое время Рихард устал от постоянного напряжения. Или исчезла необходимость бросать вызов отцу. И Аида стала не нужна.
Есть и другая версия – карьерная. Связь с еврейкой опасна, и Рихард бросил ее просто потому, что не хотел навредить себе. Но Аида эту версию отвергала. Человек, который, по ее рассказам, бросился в горящий сарай, чтобы спасти овцу, вряд ли будет трястись от страха из-за связи с еврейкой, считала она.
Я бы не отбрасывал эту версию так поспешно – иногда спасти овцу из огня легче, чем день за днем жить в постоянном напряжении.
