В отцовском доме стояла абсолютная тишина. Думаю, уснули не только люди, но даже мышки. Это означало, что пора взглянуть на часы. Полвторого ночи: все действительно спят.
Если вы помните, я решил не помогать отцу в щекотливом деле изгнания родного сына на холодную улицу – у меня в голове зрел более интересный план… Я отложил книгу, быстро и бесшумно поднялся с кровати, надел форму, тщательно застегнулся, взял с тумбочки пистолет, вложил его в кобуру, посмотрелся в зеркало, увидел там спокойную твердость осознающего себя убийцы, погасил свет и вышел из комнаты…
Колеса поезда стучали по рельсам. Ранее, когда мы проезжали еще под Берлином, их неторопливый перестук по многочисленным стрелкам и разветвлениям был похож на расслабленный блюз, и мне даже казалось, что это не колеса стучат, а чьи-то пальцы перебирают струны – они упали почему-то на землю, рассыпались по ней и стали рельсами.
Стуча по пригородным стрелкам, колеса словно размышляли о направлении своего пути, неторопливо покачивались в сомнениях, выбирали варианты. Теперь же, на открытых и незнакомых пространствах, поезд набрал пугающую скорость – направление определено, и эта определенность означала неумолимость и неизбежность.
Блюз перестал быть блюзом, он превратился в простой, примитивный и злой марш – удары колес по рельсам стали громче, решительнее, суше, они стали звучать как выстрелы или как команды, которые мы слышали от солдат на станции. Рихард когда-то говорил мне о марше, который звучал в его голове всегда, когда он мысленно убивал старух. Теперь этот марш я слышал сам – его ритм отстукивал внизу, под полом вагона. А старухи, предназначенные на убой, сидели вокруг меня…
Голова Аиды лежала на коленях Рахели. Рахель осторожно гладила ее по волосам.
– Даже фрау Зальцер здесь… – тихо сказала Рахель. – Этот вагон полон сумасшедших.
– Она не сумасшедшая, – сказал я. – Я всегда говорил, что надо работать с той психологической реальностью пациента, которая есть. Не делить на нормальное и ненормальное. Не относиться как к чему-то страшному, что надо немедленно закормить таблетками. Реальность – не догма: она у каждого своя.
Рахель усмехнулась.
Чей-то мальчик вскрикнул во сне. Я оглянулся и увидел его в сумраке – это был подросток. К счастью, он не проснулся от своего крика и продолжил спать, положив голову на колени отчима и трогательно обхватив их руками.
Откуда я знал, что мужчина – его отчим? Я знал эту семью. Родной отец мальчика спился и пропал: позже выяснилось, что он переехал в другой город. Через некоторое время после его исчезновения мать мальчика снова вышла замуж – за мужчину хорошего и ответственного: он и усыновил ребенка.
Они пришли ко мне на прием вдвоем: замучились со своим сыном – отбился от рук, убегает из дому, отчиму приходится среди ночи искать пасынка и повсюду его караулить; он вылавливал его в плохих районах, забирал из сомнительных компаний, а иногда из полиции. У мальчика – ярко выраженная еврейская внешность, а эпоха менялась, и все меньше полицейских было настроено к мальчику доброжелательно. Для того чтобы в очередной раз вызволить ребенка, отчиму приходилось тратить все больше слов, времени, письменных объяснений и денег.
Отчим уже проклял все на свете – он смертельно устал от ночных поисков: по утрам приходилось идти в свою багетную мастерскую, не выспавшись. Мать мальчика тоже устала – и от недосыпания, и от постоянного чувства вины перед новым мужем.
А ведь совсем недавно мальчик был послушным, домашним, хорошо учился и даже помогал отчиму в багетной мастерской. Что же случилось? Кто подменил его?
Они попросили, чтобы я поработал с их сыном – хотели привести мальчика на прием, чтобы я определил, что с ним происходит, и выработал стратегию его «исправления».
Но мальчик не понадобился – для того чтобы его «исправить», оказалось достаточным поработать только со взрослыми: вот так неожиданность!
Родного отца мальчика мама считала человеком плохим, а нынешнего мужа – просто отличным. Ей было стыдно, что ее мужу приходится так много работать, чтобы обеспечивать ребенка, который ему неродной. Также ей было стыдно за то, что нового ребенка новому мужу она родить не может.
Чтобы уменьшить чувство вины, мама стала мучить сына: она поставила перед собой задачу сделать ребенка идеальным – только такой, ослепительно успешный, сможет сделать денежные траты на него оправданными и компенсирует невозможность родить нового.
Однако на пути к «исправлению» мальчика кроме обычной человеческой неидеальности живого человека стояло еще одно препятствие – ужасное, непреодолимое, биологическое: с каждым годом мальчик становился все больше похож на родного отца. А это как «исправить»?
Женщина злилась и приходила в отчаяние. Она не хотела, чтобы что-то напоминало ей о том, с чем теперь покончено. Не хотела, чтобы прошлое присутствовало в ее нынешней семье, свободно разгуливало по дому.
