Из кухни я привычным маршрутом прошел в кабинет. Покосившийся Вильгельм Вундт висел теперь на одном гвозде, но его наклонность к земной оси никак не уменьшила его строгость, научность и бородатость.
Вот здесь раньше стояло старое и очень неудобное кресло. Я вспомнил, как хотел из него сначала убежать, а потом приспособился: это стало единственным местом на земле, где я был кому-то интересен. Теперь на месте кресла зияла пустота.
Из кабинета я прошел в спальню. Здесь доктор показывал мне свой беспорядок и рассказывал, почему он в юношестве хотел покончить с собой. В тот день это ввергло меня в неловкость, испугало, а теперь мне даже нравилось об этом вспомнить – кусочки детства доктора казались бесхитростными, наивными, а образ доктора как тогдашнего запуганного подростка стал мне теперь близок и понятен.
Из спальни я перешел в гостиную. Камин на месте. На полу перед ним когда-то сидели мы с Аидой: я показывал ей свои сухожилия и довольно интересно о них рассказывал – убалтывая девушку, молодой человек просто обязан быть интересным. Окно оказалось открытым – точно как в тот день, когда мы прогоняли через него дым…
Послышались шаги. Я оглянулся. В комнату вошли двое солдат. Не обращая на меня внимания, они внесли какую-то мебель, коробки с вещами.
Появилась женщина – дорого одетая, полноватая. Она что-то бросила солдатам, и они ушли в соседнюю комнату. Женщина с недоумением посмотрела на меня:
– Извините, вам что здесь нужно?
– Ничего, – сказал я. – Я искал прежних жильцов. Я не знал, что они переехали. Вы не знаете, где они сейчас?
– Не знаю, – сказала женщина. – Они не переехали. Их депортировали. Они евреи.
Она оглянулась к солдатам – те появились из соседней комнаты с коробками в руках.
– Проносите туда, – сказала она. – А это выбросьте. Вообще все выбросьте, что от них осталось, – мне не надо ничего еврейского. Вызовите Херцлига – тут все надо продезинфицировать.
Это было так странно… Колеса поезда, в котором увозили бывших хозяев этой квартиры, еще стучали на стыках рельсов совсем недалеко – в пригородах Берлина… Возможно, если напрячь слух, этот стук можно услышать через открытое окно. В памяти этих людей их квартира все еще жива в том виде, в котором они ее оставили… Но в реальности, отсеченной от депортированных лишь несколькими километрами железнодорожного расстояния, все пришло в движение очень быстро: вот, оказывается, как расторопна государственная машина – свободному имуществу она не давала простаивать ни минуты.
Солдаты пронесли коробку, в которой были свалены в кучу какие-то мелочи – статуэтки, недорогие украшения, старые монеты, письма. Женщина задержала солдата:
– Отнесите ко мне. Я сама разберусь с этим.
Уже через час после посещения квартиры доктора я стоял перед отцом в его кабинете. Отец сидел за рабочим столом под портретом фюрера.
– Рихард, повторяю еще раз – я не буду выяснять, где эта девчонка, – говорил отец. – Специально не буду. Ты ведь уже принял правильное решение! Что опять происходит?
Я молчал. В кабинет заглянула фрау Носке, но, почувствовав напряжение, сразу же испуганно скрылась.
Отец так до сих пор и не сказал мне о том, что он меня увольняет и отлучает от семьи. Может, ему просто трудно сказать об этом? Что ж, я готов помочь: мы должны помогать ближним в их затруднениях…
Мысль о том, что он мог врать Тео, я отогнал сразу же: не думаю, что отец способен врать родному сыну, которого только что вынули из петли.
Я считал, что истинной причиной попытки самоубийства Тео был не я, а его острое презрение к себе. Он ничего не сделал для спасения Курта, и когда отец напрямую сказал ему об этом, Тео стало настолько плохо, что даже в петле ему показалось лучше.
Не менее ясным было для меня и то, что в тот момент, когда отец на глазах у Тео стал мелодраматически посыпать голову пеплом, обвиняя себя в доведении сына до самоубийства, Тео просто не мог не воспользоваться удачным моментом, чтобы залить отца крокодиловыми слезами и вынудить его дать обещание вышвырнуть меня из дому. Я и сам на месте Тео, возможно, повел бы себя точно так же.
Меня вообще-то очень тронуло искреннее раскаяние отца, который, оказывается, очень любил свою ныне покойную жену. Я больше никогда не видел его таким искренним, как в тот вечер. От жены ему остался как две капли воды похожий на нее сыночек – Тео, милый талисман, осколочек той любви. Я убежден, что отец действительно испытывает чувство вины перед покойной женой – за то, что он так неосторожно привел в дом уличного пса – Рихарда, и тем самым сделал существование своего ангелочка – Тео – настолько невыносимым, что тот предпринял попытку самоубийства.
Получается, что я вынул из петли и спас отцу бесценный осколочек его любви. Жаль, что это не принесло мне никакой награды. Стать любимым не получилось. А если ты нелюбим, никаких твоих самых прекрасных поступков никогда не будет достаточно для оплаты того, что тебя терпят.
