Отец вошел и увидел меня. Мое лицо было в крови, на лбу чернела нарисованная углем шестиконечная звезда. Отец обернулся к матери и спокойно сказал:
– Полотенце, воду, перекись.
Мама убежала.
Теперь, по прошествии многих лет, я лежал на нарах в своем бараке, и на моем лбу уже не было черной звезды – она была желтой и сползла на грудь.
«Разве могут люди приказать себе что-то помнить, а что-то не помнить?» – спросил меня Рихард, перед тем как мы расстались. «Еще как могут», – мог бы ответить ему я.
На следующий день я сидел за столом в тихом и сумрачном месте, куда так любезно определил меня Рихард, и перебирал очки. Тут царили тишина и покой. Они были совершенно несвойственны концлагерю.
– Они потом вернулись… – говорил Рихард. – Мама вышла из машины. Я бросился к ней. А он дал по газам и уехал!
Рихард рассмеялся.
– Мы остались на обочине одни, – сказал он. – Я был счастлив, что она теперь вместе со мной и что я больше не один в этом темном лесу. Что нам теперь делать? Как будем добираться до города? Вся эта ерунда нисколько меня не волновала.
Рихард счастливо смотрел на меня.
– Я попытался обнять ее, – продолжил он, и тут ощущение счастья его покинуло. – Но она не позволила: она меня оттолкнула.
Рихард взглянул на меня и вдруг передразнил ее злой крик:
– «Ты что, не понимаешь, что мы теперь умрем в этом лесу? Мы умрем прямо здесь! И все из-за тебя!»
Рихард замолчал.
– Ее лицо было перекошено злобой, – продолжил он через некоторое время. – Она резко отвернулась и пошла пешком по обочине. Я пошел за ней. Выяснилось, что идти нам достаточно далеко: мы топали в город до самого рассвета. Всю дорогу она продолжала злиться – что-то шипела, восклицала, потом плакала, потом затихала, но мне все равно было хорошо. Пожалуй, я был даже счастлив.
– Счастлив? – переспросил я.
– Конечно! – сказал Рихард. – Это было счастье – идти куда-то вместе с мамой по ночной обочине. Мы с ней были только вдвоем, далеко впереди горели тусклые огни города, а темный страшный лес остался позади.
Рихард немного помолчал.
– Даже если бы мы никуда не пошли, а остались бы умирать в этом лесу – это меня нисколько не пугало. Какая разница – жить или умирать? Главное, чтобы с мамой.
Рихард снова молчал. Потом с улыбкой добавил:
– Под конец пути я устал. Я уже не мог идти, хотелось спать. Мы уже подходили к городу. И она взяла меня на руки. И пока тащила меня на себе, я уснул. Она несла меня спящего, и моя голова лежала у нее на плече. А ведь мне было пять лет – я был, между прочим, уже тяжелый. А она все равно тащила меня – тащила и тащила, до самого нашего дома, представляете?
Он смотрел на меня, призывая разделить удивление.
– Если бы она бросила меня под каким-нибудь кустом, я продолжил бы спать и даже не заметил бы! А она не бросила! И я спал у нее на плече. А?
Рихард смотрел на меня так, будто перепил шнапса: улыбался, лицо раскраснелось, из глаз ручьем текли слезы.
Я смотрел на него и думал – какой же он дурак, что бросил терапию тогда в Берлине. Ведь я уже тогда мог вывести его на эти слезы: аккуратно бы взял этот колючий злобный кактус за его пятилетнюю ладошку и привел бы на ночную обочину – прямо в страшный лес, куда он так старательно избегал возвращаться все эти годы.
– Сколько лет вам тогда было? – спросил я.
– Пять, – сказал он.
– Пятилетнего мальчика оставили на обочине в ночном лесу. Одного. Никому не нужного. А потом несли его обратно. И теперь он счастлив, что его не сбросили где-нибудь под кустом, потому что он тяжелый.
Рихард молчал.
– Что вы чувствуете сейчас по отношению к этому мальчику?
– Что я должен чувствовать? – сказал Рихард. – Я думаю, что это его судьба. Это его проблемы.
– Его проблемы?
– Ну да. Какое мне до него дело? Каждому свое.
– Вы описали сейчас то, что вы думаете, – сказал я. – Но я не спрашивал о том, что вы думаете. Я спросил о том, что вы чувствуете.
– Ничего я не чувствую, – в недоумении сказал Рихард. – Что я должен чувствовать? Я уже сказал, это его проблемы, и мне нет до него дела.
– Почему? – спросил я.
– А потому! – зло сказал Рихард. – Потому что этот мир устроен так! Страдает каждый! На днях я застрелил заключенного. Молодой парень. Мог бы жить. До этого я застрелил одну девушку. Тоже могла бы жить. В той части лагеря, за бараками, я расстрелял очень много людей. Очень много! Там были взрослые и дети. Тоже могли бы жить. И среди всех этих жертв – какой-то там мальчик. Которого, видите ли, высадили в лесу! Не такое уж великое страдание! Не убили же? Потерпит! А что тут поделаешь? Так устроено! Надо терпеть! Каждому свое! Правильно ведь? Чего молчите?
Я молчал. Рихард был агрессивен. Его лицо раскраснелось и перекосилось злобой. Мне даже показалось, что он может сейчас застрелить меня. Он продолжал заглядывать мне в лицо, ища подтверждение его словам о том, что каждому свое. Но в его глазах блестели слезы, и я увидел в них отчаяние.
