Я отвел взгляд от лица Рихарда и принялся перебирать очки. Прозвучит по-детски, но я уверен, что в природе человека изначально заложено быть добрым. Если жизнь полна тоски, это озлобляет, и жить такой жизнью не хочется. Но как быть, если столько вещей вокруг вызывает тоску и злобу? У людей религиозных вопрос решается просто – они идут и молятся. Но что делать тому несчастному, кто обрек себя на безжалостный атеизм и теперь в одиночестве болтается в холодном черном космосе? Сузить существование до размеров маленького садика и возделывать его, как призывал святой Франциск? А потом спокойно взирать, как чьи-то солдатские сапоги топчут этот садик снова и снова?
Столько вопросов, и десятилетия проносятся одно за одним, а ответа все нет. Мне в ту минуту помогла бы выпивка. Или музыка. Но никакого доступа ни к тому, ни к другому в концлагере не было. Помогла работа – Рихард, к моему счастью, обеспечил меня ею.
В тот день я снова мыл полы в его комнате. На стене висел милый коврик с оленем – вполне детский образ, который более уместно встретить в спальне ребенка или раннего подростка, – как он мог оказаться в концлагере? Наверное, его нашли, когда потрошили чемодан какого-нибудь новоприбывшего, и стало жалко выбрасывать. Какой-то ребенок мог сорвать коврик со своей прикроватной стены: ребенок, наверное, любил этого оленя – ведь он был тем добрым другом, который не оставлял в одиночестве каждый раз, когда укладывали спать.
В момент депортации ребенок мог тайно от родителей сунуть эту ерунду в чемодан, чтобы потом, когда они куда-то приедут, повесить коврик на новом месте. Но новое место оказалось не приспособлено для таких ковриков.
Полы в комнате Рихарда были и без того чистые с прошлой уборки, но Рихарда это не волновало. Меня это тоже не волновало: ощущение абсурдности всего сущего давно уже не тревожило – оно стало постоянным ежедневным спутником. Если бы сказали снова вымыть полы, которые я мыл минуту назад, в голове даже не возникло бы вопроса «зачем?».
Если бы среди многочисленных измерений, в которых определяется наша цивилизация, существовал бы индекс бессмысленности, то ученые обнаружили бы, что от эпохи к эпохе он растет экспоненциально.
Истинной причиной этой войны я считаю потребность Германии в самопознании. Желание взглянуть в зеркало самопознания кажется мне причиной вообще всех войн и всех действий любой нации. Включая эти концлагеря: через них Германия тоже познает саму себя.
А мы – будущий пепел крематориев – скромные слуги Германии в ее самопознании. Я не знаю, чем это закончится, но надеюсь, что моя смерть поможет Германии понять себя. Иначе все окажется совсем уж бессмысленным.
Впрочем, посреди окружающего меня яркого праздника буйной бессмысленности вовсе не стоит слишком уж надеяться на то, что моя смерть будет иметь какой-нибудь смысл. Германия существует вовсе не для того, чтобы обеспечивать смыслом смерть какого-то Иоахима Циммерманна.
Мыть чистые полы – намного лучше, чем таскать кирпичи или выдергивать неподатливые острые обломки самолетов из железнодорожного вагона.
Рихард не лежал, как обычно, в одежде на кровати, а стоял на коврике – в одних трусах, поднимая и опуская руки с гантелями. Я украдкой поглядывал на его молодое тренированное тело – его наготу я видел сегодня впервые. Я не мог отделаться от мысли, что, если с ним не случится ничего плохого, этому телу предстоит прожить намного дольше, чем моему – старому, измученному, избитому.
Однако большой трагедии в своей скорой кончине я не видел: боль, жившая в моем теле постоянно, оказалась способна поразительно облегчить мои отношения со смертью. Обычная, понятная, примитивная боль легко сделала понятной и желанной такую сложную, таинственную и пугающую вещь, как смерть.
Возя мокрой тряпкой по чистому полу, я украдкой поглядывал на молодое тело крутящего гантели Рихарда и испытывал чувство недоумения – казалось странным и даже пугающим, что мы так фатально зависим от наших тел. С чего вдруг с прекращением существования этих рук и ног или чего-то там в животе прекращаемся и мы?
Мне нравилось мысленное упражнение, описывающее аналогию жизненного пути любой живой ипостаси с жизненным путем сперматозоида или эмбриона, но эта аналогия не давала полного ответа на вопрос, что надо делать, чтобы обмануть смерть.
Интуитивно я понимал, что тратить энергию на попытку управления неуправляемым – бессмысленно. Поэтому пытаться обмануть смерть не надо.
Но вся моя невротическая жизнь, все внутреннее перенапряжение от бесконечной череды дурацких и неловких попыток обхитрить судьбу и оказаться сильнее того, чего нельзя оказаться сильнее, а также все жизни окружавших меня людей, которые были наполнены такими же бессмысленными попытками, – все это приглашало меня отдохнуть, расслабиться и, например, представить себя кем-то типа червяка, ведущего примитивную биологическую жизнь.
