Один, при всех его сомнительных свободах, тоскливо клянчил деньги у отца, другой, при всех его добровольных несвободах, воодушевленно зарабатывал сам.
Мы встретились, и я притормозил: вдвоем в узком коридоре не разойтись. Тео холодно смотрел на меня. Я смиренно опустил взгляд: уличный пес, который знает, что, если потеряет ключ, не попадет в дом, должен знать свое место.
Я посторонился и пропустил Тео. Тео усмехнулся. Проскользнув мимо, он больно ударил меня плечом – думаю, намеренно. От его удара папки вылетели у меня из рук и рассыпались по полу. Тео пошел дальше, не обратив никакого внимания на причиненную им катастрофу.
Я усмехнулся, сел на корточки, бросил вслед Тео спокойный взгляд и начал собирать папки. Позже, когда я рассказал об этом доктору Циммерманну, он почему-то усмехнулся и пробормотал: «С ноткой лимона…» Не знаю, что он имел в виду, но, когда я собирал папки, на душе у меня было радостно – Тео зол, значит, дела его плохи.
Ну вот и настал этот долгожданный момент. Аида вышла из книжного магазина и, прижав к себе книгу, пошла по улице. Она не сразу заметила, что из-за угла появилась черная легковая машина и медленно поехала вслед за ней. Когда Аида остановилась поправить застежку на туфле, машина остановилась тоже. Только тогда Аида заметила ее.
Она заглянула внутрь и увидела за рулем весело улыбающегося классного парня в форме младшего чина СС. Аида смотрела на него в волнении и растерянности – она не знала, верить ли своим глазам.
Он вышел из машины и, пряча улыбку, распахнул перед нею пассажирскую дверцу. Аида бросилась к нему и обняла. Это был момент счастья. Отец дал мне машину всего на один день, и я знал, как воспользоваться ею наилучшим образом. Никогда я не чувствовал себя рядом с Аидой так легко и уверенно. Я обнял ее и поцеловал. Аида заплакала. Я посадил ее в машину, и мы помчались по Берлину… Берлин… Теперь это был мой город!..
Черт возьми, раньше, когда люди смотрели на нас на улице, они видели красивую, со вкусом одетую девушку из благополучной семьи, а рядом с нею было непонятное недоразумение – странный, хмурый, тревожный придурок в огромном старом истрепанном пиджаке: по ночам вместо концертов, театров и ресторанов он таскал ее по подворотням и моргам – пугал покойниками, пел дурацкие хриплые песни и ни разу не привел в свое убогое жилище, где царствовала черная плесень.
А теперь люди видят эту девушку в сопровождении красивого, блистательного молодого военного – они садятся в его сверкающую машину и куда-то едут: она весела, он спокоен – они отлично сочетаются друг с другом. Этот кавалер, в отличие от тогдашнего, безусловно, подходит ей больше. Люди, наверное, теперь смотрят на нее и думают – хорошо, что эта девушка взялась наконец за ум и нашла подходящего парня! Я согласен с людьми – я тоже одобряю ее нынешний выбор.
Ну скажите, разве есть что-то неестественное в том, что я хочу дарить своей девушке радость и ощущение праздника, а не чувство отчаяния, серой тоски, запах мертвой рыбы и кусочки липкой чешуи, неизвестно как остающиеся на моих руках даже после самого тщательного мытья этих проклятых ящиков?
Наконец вся посуда была перемыта. Ни одной рыбьей чешуйки не осталось не только на той тарелке, где лежали остатки рыбы, но и в раковине – ее я тоже тщательно вымыл. Сквозь клубы пара виднелось черное ночное небо за окном и одинокий тусклый фонарь. Я осознал свое мгновение свободы, снял фартук, сел на стул и закрыл глаза. Перед глазами возникла круговерть грязных чашек и тарелок, но я прогнал видение – оно было не к месту – и стал осторожно погружаться в состояние истинного глубокого покоя.
В этот момент дверь с треском распахнулась, и в комнату с грохотом вкатили тележку с новой горой посуды.
«Нет, только не это!»
– Быстрее, нам вилок и ножей не хватает! – бросил работник ресторана и убежал.
Я остался наедине с новой горой. С трудом заставил себя подняться со стула – спина болела, ноги не слушались. Я стоял и бессмысленно смотрел на посуду. Нет, я не мог сейчас это мыть.
Я вышел из посудомоечной в сумрачный служебный коридор. Здесь прохладно, и можно было дышать чем-то кроме той хлорной влажности, что царила в посудомоечной. Мимо пробежал молодой официант с подносом, на котором стояли бутылка вина, два бокала и ваза с фруктами.
– Лучше, если хозяин не увидит, что ты стоишь здесь просто так, – сказал официант.
Я посмотрел в сторону двери зала: оттуда доносилась скрипичная музыка. Я оглянулся по сторонам, осторожно подошел к двери и приоткрыл ее.
В зале сидела почтенная публика. Играл струнный квартет. Я с интересом рассматривал людей. Наконец-то я увидел их – высших. Никаких жабр у них давно уже не было. Их плавники превратились в руки и ноги. Давным-давно, намного раньше других выбрались они на берег и теперь заслуженно, с полным правом поедали низших. Низшие были распростерты в их чистых тарелках.
