За одним из столиков я заметил интересную молодую пару – военный сидел ко мне спиной, закрывая собою девушку. Девушка смеялась. Когда он налил ей вина, он приподнялся, чтобы поцеловать ее, и тогда я увидел то, что вам, наверное, стало ясно сразу – военным оказался Рихард, а девушкой – моя дочь Аида. Она тоже была теперь среди высших.
Я же, продолжая оставаться среди так и не вылезших на берег, вернулся в подводное царство и продолжил мыть своими плавниками посуду. Я с трудом вдыхал своими жабрами адскую смесь водяных паров и хлорки – хозяин ресторана, должно быть, считал ее воздухом.
Отмывая тарелки от белого соуса, я снова вспомнил картину, открывшуюся в зале. Мне показалось, что Рихард все-таки увидел меня – или чуть оглянувшись, или в каком-то из многочисленных зеркал. Или мне лишь показалось? Так или иначе, если он и увидел меня, то не подал виду. Я надеялся, что он не расскажет Аиде – я почему-то скрывал от нее свою работу. Как и от Рахели тоже.
Вагон ночного трамвая был на этот раз полностью пуст – если не считать печальной пожилой женщины с такими же размокшими пальцами, как у меня. Через некоторое время я вдруг ясно понял, что Рихард, если и заметил меня сегодня, то ничего не сказал Аиде. Иначе она обязательно пришла бы ко мне в посудомоечную. А она не пришла.
Этот парень был теперь совсем другим. В нем не осталось того напряжения, подавленности, агрессии, к которым я почти привыкла. В его глазах уже нет обычных для них тоски, горя и злобы. Мы сидели с ним за столом, он был благодушен, весел, уверен в себе, спокойно и буднично делал распоряжения официантам. Я украдкой поглядывала на него и удивлялась, как преображает мужчину форма. В нем появилась стать, спина распрямилась, он прибавил, как мне кажется, около десяти килограммов – из легкого скелетоподобного мальчика превратился в крепкого мужчину: когда он успел?
Рядом с этим мужчиной я тоже, кажется, изменилась: больше не чувствовала себя девочкой – я стала женщиной. Вот, оказывается, от чего это зависит: от того, кто рядом.
– Прости, что я плохо говорил о твоем отце, – сказал он, ненадолго оглянувшись в сторону служебной двери, а потом зачем-то стреляя глазами по зеркалам. – Он был прав. Просто я тогда не понимал этого. Мне потребовалось время. Все, что у меня теперь есть, – благодаря твоему отцу.
Рихард сделал неопределенный жест, обведя все вокруг – сверкающие бокалы, дорогой ресторан, машину за окном, свою эсэсовскую форму. Я была так рада, что он больше не говорит о моем папе ничего плохого! Я почувствовала в глазах слезы – и готова была расцеловать его за одно только это.
– Я так счастлива… – сказала я. – Ты придешь к нему снова? Ты ведь псих – тебе надо лечиться.
Рихард улыбнулся, взял мою руку и сжал ее. Я посмотрела в его глаза и почему-то испытала острое чувство восторга и благодарности судьбе – за то, что этот парень у меня есть. Что это было? Красное вино ударило в голову?
В эту минуту я впервые ясно поняла, что люблю его.
Впрочем, нет. Я и раньше это знала; сегодняшний день отличался лишь тем, что я впервые призналась себе. Я перестала этого бояться. Я разрешила себе любить его. Наверное, все уже понятно, но мне почему-то хочется повторить снова: сегодня я разрешила себе Рихарда.
Должно быть, темные закоулки моего разума с ужасом взирали на вырвавшееся на свободу безрассудство: эсэсовец, немец, взрывной, непредсказуемый, полный непонятных импульсов. Но перед моими глазами, заглушая любые аргументы, упорно стоял другой его образ – тот, с черной сажей на злобном лице, с красными от едкого дыма слезящимися глазами, с тлеющим рукавом, с овцой на руках, с маленькими ягнятами, бегущими вслед за ним и жмущимися к его ногам.
Знаете, когда позади нас рухнула крыша сарая и миллионы красных искр взвились в небо – я уже тогда любила этого человека.
Была уже ночь, и наша дверь с белой шестиконечной звездой, которую папа почему-то никак не сотрет, под моим нажимом попыталась скрипнуть. Но я знала ее характер и не дала ей этого сделать – приподняла за ручку, и скрип прекратился. Моя семья спала, и я не хотела никого будить. Родительский сон – это для меня всегда что-то возвышенное и святое: особенно в те моменты, когда возвращаешься откуда-то среди ночи и от тебя за километр несет вином.
Тому, что все уже спят, я радовалась совсем недолго: дверь кухни вдруг открылась, и на пороге появился отец с размокшими белыми руками.
– Папа? – удивилась я. – Не спишь?
– Я думал, у тебя с ним все закончилось, – сухо сказал он.
Я помрачнела. Когда Рихард сказал в ресторане, что видел его там, я подумала, что ему показалось. Теперь стало ясно, что нет, не показалось. Мне с самого начала была непонятна его вдруг возникшая страсть к ночным прогулкам по улицам. Значит, вовсе не с прогулок он возвращался так поздно.
Итак, папа думал, что у меня с Рихардом все закончилось, но сегодня он выяснил, что ошибался – ни к каким чертям собачьим ничего не закончилось. Но зачем он сказал мне то, что ему и так было ясно?
