Если он увидел, что «ничего не закончилось», какое теперь имеет значение, что он думал об этом раньше? Может, он хотел выразить мне свое разочарование? Но зачем оно мне?
Ничего не ответив, я прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Получилось не слишком вежливо. Возможно, я его обидела. Но когда он задергивал штору перед моим носом в тот день, когда я смотрела в окно на Рихарда, это тоже было не слишком вежливо. В тот день он задернул штору, а сегодня я закрыла дверь. Мы квиты.
Он сидел в кресле для пациентов, крутил в руках пистолет, щелкал затвором, хмуро поглядывал на меня. Я сидел в кресле напротив него со старой тетрадью на коленях. Мы оба молчали.
– Мне хорошо, когда он в руке… – сказал наконец Тео, глядя на пистолет. – Мне нравится холод этого металла, нравится тяжесть. Я взял его у отца. Он не знает.
– Зачем он вам? – спросил я.
– Я хочу убить брата.
– У вас есть брат?
– Еще один сын моего отца. Его зовут Рихард. Вот кому я разнес бы башку, не задумываясь.
Два нейрона в моем мозгу, давно уже поглядывавшие друг на друга с осторожным интересом и симпатией, в этот момент вдруг с нетерпением протянули друг к другу свои отростки и соединились; произошла синаптическая вспышка, и мне стало ясно, что оба моих молодых пациента – братья по отцу. И один из братьев только что признался, что хочет убить другого.
Я пытался понять значение этого убийства. Получалось, что он хочет сделать так, чтобы у меня стало на одного пациента меньше? Нет, я не мог с этим смириться – даже несмотря на то, что один бесплатный пациент убивал другого, тоже бесплатного.
Не исключалось также, что я утрачу сразу обоих пациентов – Тео ведь могут изобличить и посадить, а ходить к нему в тюрьму я не буду.
Но, с другой стороны, убийство Рихарда могло иметь для моей семьи интересные последствия… На столе лицом ко мне стояла фотография Аиды. Моя дочь давно уже имела отношения с этим человеком. В качестве ее ухажера он мне совсем не нравился. Какое-то время назад я оказался не способен помешать развитию их отношений…
Я бросил взгляд на Тео. Он молчал, мрачно глядя на пистолет.
– Вам нужна помощь? – спросил я.
Тео удивленно посмотрел на меня.
– Вы имеете в виду – убить его?..
Я очнулся. Нет, разумеется, я не мыслил себя соучастником убийства.
– Нет, конечно же… – сказал я. – Если вами владеет навязчивая идея убийства брата, нужна ли вам помощь в освобождении от этой идеи?
– Зачем? – сказал Тео. – Нисколько не нужна. Я принял решение и не хочу освобождаться от того, чего мне позарез хочется. Вы ведь не пойдете доносить на меня в полицию?
Вечером, проходя по коридору, я услышал голоса Аиды и Рахели, доносившиеся из кухни, – они раскатывали там тесто для завтрашней выпечки.
– Мам, иногда мне кажется, что я нужна ему только для постели… – тихо сказала Аида.
Я замер около двери и прекратил дышать. То есть у них там уже и постель? И Рахель об этом знает? И ни слова мне?
– Тебя это беспокоит? – спросила Рахель.
– Мне кажется, это должно беспокоить, – в недоумении сказала Аида. – Разве нет?
Рахель пожала плечами.
– Интимные отношения – это что-то новое в твоей жизни, – сказала она. – Совсем недавно у тебя их не было. Тебе нравится?
– Нравится.
– Вы предохраняетесь?
– Да.
– Как?
– Он сначала прерывался, и мы заканчивали вне наших тел. Но потом мы решили, что это слишком мучительно, и он стал покупать презервативы.
– Они же запрещены!
– Нет, для продажи в аптеках их разрешили. Правда, без рекламы и без каких-либо надписей на упаковке – просто в коричневой бумаге.
Аида чем-то зашуршала.
– Можешь показать мне? – послышался голос Рахели.
Я заглянул в дверную щель. Мне тоже захотелось посмотреть, как это выглядит. Мы с Рахелью никогда не пользовались презервативами – сначала не предохранялись вообще, а через некоторое время после того как родилась Аида, Рахель пережила неудачный аборт и осталась бесплодной.
До отношений с Рахелью у меня был всего один опыт с девушкой. Ее звали Этель – девушка легкого поведения, которая жила у нас на углу. В тот день она попробовала надеть на меня презерватив, и это было ужасно – он сделан из толстой жесткой коричневой резины, мы промучились несколько минут, после чего я вырвался из рук Этель и с позором бежал от нее, утратив всякую мужскую несгибаемость.
Через дверную щель я увидел Рахель – она с интересом рассматривала презерватив. В этот момент я ей завидовал: по сравнению с дочерью я оказался безнадежно устаревшим динозавром позорного в своей отсталости девятнадцатого века. В двадцатый меня почему-то не взяли, несмотря на горячее желание и любовь к прогрессу. В результате в двадцатый век приходилось теперь украдкой заглядывать через щелочку.
– Как этим пользоваться? – спросила Рахель.
– Это вход. А теперь надо разматывать… – давала пояснения Аида.
– Как ты узнала об этой удивительной штуке? – спросила Рахель.
– Помнишь Этель? – спросила Аида.
Я похолодел.
– Ту женщину, которая жила у нас на углу? – спросила Рахель. – Помню. К ней всегда стояла очередь из подростков. Но я ведь, кажется, запретила тебе общаться с нею?
