Сегой кивнул и ухмыльнулся собственным мыслям. Он мог бы поклясться, что индикатор мнемосхемы погас аккурат после того, как его задел палец в нейроперчатке инженера. Или Астер случайно ошиблась, и тогда это повод для шуток на ближайший месяц пути, или же… но второй вариант ещё следовало обдумать.
Из коммуникатора раздался голос Астер:
— Стекло криокапсулы дало трещину. Охладитель пока справляется, но надолго его не хватит. Нала, запускай протокол экстренной разморозки.
Нала переключила коммуникатор на обратную связь и выкрикнула с необычной для себя экспрессией:
— Ты с ума сошла! Ты сопроводиловку видела на него? Мы не будем его размораживать! Залей стекло каким-нибудь раствором!
— Для такого сочетания давления и температуры у меня ничего готового нет, — сухо отозвалась инженер. — На станции можно добыть, но до станции он не дотянет — охладитель выйдет из строя по перегрузке часа через два. Три — это потолок. Хэла, что скажешь? В сопроводиловке у этого пассажира максимальный уровень безопасности. К нам на борт он пристыковался живым. Если до станции мы его не довезём, тебе придётся объяснять им…
— Нала, запускай разморозку! Немедленно!
Врач молчала несколько долгих секунд.
— Хорошо, — сказала она, наконец, и поправила несуществующие очки (коррекцию зрения ей сделали перед самым вылетом, нервный жест до сих пор иногда возвращался). — Протокол я запущу. Но отказавший электромагнит — это косяк Астер. Пусть она и стоит у криокапсулы с транквилизатором наготове, как в сопроводиловке указано. Я на такое не подписывалась.
— Справедливо, — отозвалась инженер. Коммуникатор снабдил эту фразу неразборчивым шумом — то ли кашлем, то ли смешком. — Приготовь шприц, я сейчас зайду в медблок.
Отключив коммуникатор, Астер убедилась в том, что процесс разморозки запущен, ещё раз осмотрела идеально ровное, без единого дефекта, стекло криокапсулы и отбила ногтями по его поверхности быструю дробь, складывавшуюся в двоичный код, вполне понятный для её робота, но ничего не значащий ни для какого внешнего наблюдателя. Амок нанёс единственный, идеально рассчитанный удар в нужном месте и с нужной силой. Трещина застывшей молнией распорола крышку.
— Дай анализ, — уже голосом обратилась инженер к Амоку.
Робот педантично просканировал криокапсулу и сообщил:
— Нарушение целостности кожуха. Нарушение работоспособности редуктора интубационной трубки.
— А с редуктором уже что не так? — нахмурилась Астер.
— Нарушение работоспособности, — упрямо отрапортовал робот.
— Покажи, хотя бы, где он расположен.
Амок подсветил нужный узел. Инженер сняла защитную крышку и, покопавшись в механизме пару минут, с удивлением сообщила своему механическому собеседнику:
— Представляешь? Тут нарочно кто-то зацепление заклинил. Наглухо.
— Не представляю. У меня отсутствует воображение, — сказал робот, никак не интонируя.
— Да-да, я помню, — отмахнулась Астер. — Но ты сам видишь, пока некогда с этим работать.
Робот просвистел длинную тираду о ценности человеческой жизни. В двоичном коде.
Когда рука Рейвза коснулась его лба, Джегг сделал отчаянную попытку всё же начать проповедь, но сразу понял, что проиграл. Его старый приятель обладал сильной волей и уже торжествовал победу, сам же он был слишком захвачен переживаниями о метаморфозах внутреннего мира бывшего товарища, чтобы преуспеть.
После непродолжительной борьбы, фоном которой служил монолог Рейвза, Джегг потонул в череде кошмаров, из которых уже не надеялся когда-нибудь выбраться. С каждым эпизодом он погружался всё глубже в Тёмные Века, и даже дальше — во времена мрачного Средневековья Старого Дома. Его растягивали на дыбе, сдирали кожу, загоняли иголки под ногти. Первое время он ещё помнил — за что. Потом это утратило всякое значение. Пытки, физические и нравственные, перетекали из одной в другую, никогда не повторяясь и не прекращаясь ни на мгновение.
Всё тело ломило и сводило судорогами, но даже поменять позу было невозможно — руки, ноги, грудь и шею что-то жёстко удерживало. Джегг попытался вырваться, но ничего не вышло — только боль обострилась. Пространство вокруг обратилось в вязкий студень. Дышать сделалось очень тяжело. Он, кажется, ослеп — или просто был не в состоянии открыть глаза. Снова попытался освободиться — несмотря на тщетность попыток, это давало ощущение живого физического тела, а в его ситуации и это уже немало. Всё снова походило на ещё один кошмар, пока не раздался адский скрежет и… вдоль его предплечья скользнула чья-то ладонь, тонкие пальцы сплелись в замок с его собственными. Он ощущал биение чужой жизни как тонкую золотистую нить и вцепился в неё, что было сил, с отчаянием утопающего.
Раздался приглушённый крик. Женский. Это женщина… И, кажется, он причиняет ей боль. Джегг попытался немного ослабить хватку. Это было мучительно тяжело.
— Если ты слышишь и понимаешь, что я говорю, отпусти мою руку.
Нет, дорогая, о чём ты? Отпустить тебя? Это невозможно.
Но теперь она замолчала. А ему жизненно необходимо ещё раз услышать человеческий голос.
