Нужно было как-то связаться с городом, закупить что-либо из продуктов. Абдулла передал моему жиену деньги, и тот после смены отправился в город. До позднего вечера сидели мы в ожидании и, не дождавшись, голодные легли спать.
Наступило утро. Словно мертвецы из могилы, поднимаемся мы с земляного ложа, голодные и простуженные.
Вскоре подошла долгожданная смена моего жиена. Он стал у двери, и Абдулла с Жумабаем пошли к нему узнать, купил ли он вчера нам продуктов. Мы наблюдали за разговором издалека. Вернулись товарищи возмущённые, с искажёнными от злости лицами.
— Твой жиен не принёс нам ничего! Да ещё издевается, говорит, что никаких денег мы ему не давали!
Посмотрев ещё раз с ненавистью в сторону часового, друзья попросили меня:
— Иди ты, скажи, чтобы хоть деньги вернул. Может быть, тебя уважит. Он с нами не разговаривает, смотрит как зверь.
— Я ему денег не давал, как же мне их требовать обратно? — ответил я.
Но они настаивали, и мне пришлось подойти к жиену:
— Почему ты отказываешься вернуть деньги? В чём дело?
— Они врут! Никаких денег я не брал. Разве я могу сделать подлость людям, среди которых находитесь вы? Они сами вас обманывают!..
Я так ничего и не добился от своего родственника. Голод и несправедливость разозлили нас ещё больше. Сидели и молчали до вечера.
Перед заходом солнца за нами пришли солдаты, похожие на петухов с нашитыми на рукавах знаками отряда атамана Анненкова. Наскоро собрав нас, приказали свернуть постели и погнали неизвестно куда. В бараке остались только красноармейцы. Мы едва успели распрощаться с ними.
На улице метель. Холод пронизывает до костей. Нас повели не по центральной улице, а окольными путями по глубокому свежему снегу, без тропинок. Идём по сугробам, глубоко проваливаемся.
Добрались до вокзала. Люди смотрят на нас с любопытством и состраданием. Останавливаются, загораживают дорогу. Атамановы молодчики то и дело покрикивают:
— Прочь с дороги! Отходи подальше, в сторону!
Народ шарахается. Конвоиры окружили нас со всех сторон, держат оружие наготове. Вышли на перрон. На путях длинной вереницей стоит множество вагонов. Железнодорожные рельсы, словно змеи, расходятся в разные стороны. Нас остановили возле двух вагонов для перевозки скота.
Мы сняли с плеч пожитки, положили их на землю и сгрудились потеснее.
Один из старших конвоиров привёл железнодорожного служащего. Тот открыл эти телячьи вагоны, обстоятельно осмотрел их и сказал:
— Разделитесь на две группы и располагайтесь! Мы разделились по вагонам. В них неуютно, холодно, стены тонкие, в щели задувает ветер. Расселись мы на нарах, плотно прижались друг к другу. Посреди вагона чугунная печка. Окон нет. Единственное отверстие прикрыто снаружи ставнем. Со скрипом закрыли дверь на засов, поставили у вагонов часовых, а остальные молодчики из конвоя разошлись.
Настроение у нас подавленное. Вскоре опять появились солдаты.
— Получайте хлеб!
Выдали по две буханки хлеба нашему вагону и соседнему, разрешили сходить за кипятком. Вручив вёдра, конвоиры предупреждают:
— Запомните раз и навсегда! Если кто вздумает бежать, получит пулю на месте!
Скоро принесли кипяток. Один из товарищей зажёг огарок свечи. При её слабом пламени мы пили «чай», стараясь хоть немного согреться.
От нашего дыхания железные шляпки гвоздей и болтов по стенам вагона покрылись инеем.
Семь месяцев отсидели мы в акмолинской тюрьме с июня 1818 года по январь 1919. Два месяца — в кандалах. И всё это время терпели издевательства начальников и надзирателей, ждали смерти каждый день. Наконец 5 января 1919 года погнали нас в Петропавловск за 500 вёрст. Терпели и лютый мороз, и голод, и побои. Каждый думал, что в конце пути ждёт его какая-то определённость. Это утешало.
После тринадцати дней[64] пути лагерь в Петропавловске.
А теперь загнали нас в тёмные холодные вагоны, и куда повезут — неизвестно. Когда же наступит конец нашим мучениям? Кому из нас суждено увидеть светлый день? Говорят, что повезут нас в Омск, там будет суд. Что за суд — никто не знает. Пусть будет любой, лишь бы скорее… Кое-как мы расстелили на нарах свои пожитки и легли спать.
Ночью наши вагоны долго гоняли по путям, видимо, не зная, к какому составу прицепить.
После восьмимесячного заточения мы впервые услышали шум людного вокзала, оглушающие паровозные гудки, свистки и голоса кондукторов. Эти звуки казались нам непривычными, новыми, как будто принадлежали какому-то другому миру. А мы сидим в тёмных холодных вагонах и чувствуем себя словно на том свете.
Наконец вагон прицепили к составу, и паровоз ринулся вперёд, рассекая ночную мглу.
Куда повезли? Зачем?.. Вези, вези… Только скорее!
Вагон скрипит и раскачивается, колёса стучат на стыках рельсов.
Подъехали к Омску. Наши вагоны загнали в железнодорожный тупик.
Через щели проникали тончайшими золотыми нитями лучи солнца. Такой светлой зари мы не видели долго. Как будто перед нами засветилась надежда.
Перочинным ножом мы счистили иней со щелей между досками, и лучи солнца ринулись в вагон. Мы стали различать лица друг друга. Наши глаза давно привыкли к полумраку.
