Голод давал о себе знать. Мы уговорили караульных проводить кого-нибудь из нас за кипятком. Попросили дров, затопили печь. В вагоне потеплело. Чугунная печка раскалилась докрасна. Промёрзшие за дорогу арестанты заметно повеселели.
Принесли кипяток, получили хлеб. Паёк теперь нам урезали. Если раньше хлеб выдавали раз в день, то теперь стали выдавать через день.
Сидим возле раскалённой печки, греемся, жуём хлеб, запивая кипятком.
От печного тепла иней на железных болтах начал таять, и по вагонным стенам словно потекли слёзы. А на улице мороз, настоящий, сибирский. Издалека слышится звонкое похрустывание снега, скрежет колёс, раздольные гудки паровоза.
К вечеру снова сходили за кипятком. Упросили караульных сходить в город и продать кое-что из наших мелких вещей. На выручку попросили купить нам хлеба, табака, бумаги, конвертов и марок. Просьбу они нашу выполнили и даже принесли сдачу.
Зашли как-то в вагон старшие конвоиры. Они сопровождали нас из Акмолинска. И по дороге выпрашивали у нас добротную и тёплую одежду, охотились за сапогами, тымаками, бешметами. У одних успели выманить ещё в пути, а другие обещали отдать по приезде в Омск. Вот они и пришли за обещанным.
Мне пришлось отдать новый лисий тымак, а взамен получить вязаную английскую ушанку. Теперь моё одеяние стало таким: английская шапка, казахский купи[65], под ним шерстяной бешмет с хорьковой подкладкой, затем тужурка из чёрного сукна с жёлтыми семинарскими пуговицами, штаны из овечьей шкуры, под ними русские шаровары, на ногах казахские сапоги.
Закончив обмен, мы спросили у конвоиров, что теперь с нами сделают дальше?
— А что могут сделать? Расследуют да отпустят, — беспечно ответила охрана.
— Опять в тюрьму загонят?
— Точно не знаем, но куда бы вас ни загнали, ждать осталось немного. Теперь расследуют быстро.
— Пусть загоняют и отправляют, куда хотят, но больше жить в этих вагонах невозможно!
Получив от нас желаемые вещи, начальник конвоя повеселел и решил нас успокоить:
— Ничего, крепитесь, всё перемелется. Чего только не бывает в революцию!
Постояли немного и ушли, опять закрыв дверь на засов.
Мы уселись писать письма омским друзьям и знакомым. Жумабай написал родственнику, который учился в Омске. Я, Абдулла и Бакен от имени всех заключённых написали Жанайдару, тоже учившемуся здесь. Личное письмо я написал Мухану Айтпенову. Русские товарищи тоже писали, вспоминая адреса знакомых.
Чем занимались в это время заключённые в соседнем вагоне, мы не знали. Сообщения с ними не было. Только изредка удавалось переброситься несколькими словами, когда одновременно открывались двери у них и у нас.
— Как же мы теперь отправим свои письма? — начал прикидывать Трофимов.
— Надо ещё раз попроситься за кипятком и по пути опустить их в почтовый ящик.
— А если конвоиры не согласятся?
— Ничего, теперь согласятся.
За кипятком от нас обычно ходил Катченко. Однажды он вернулся довольный, принёс хлеба, бумаги, табак, конверты и сообщил:
— Сейчас, товарищи, я вам что-то интересное расскажу! Ну-ка, давай, выкладывай, — нетерпеливо потребовали мы.
— Зашли мы в лавку возле водогрейки, — рассказывал Катченко. — Хотели продать кольцо золотое или променять на еду. А лавочница как только услышала, кто мы такие, даже в лице изменилась. Нет, говорит, не нужно мне ваше кольцо, приберегите его на другой раз, а сейчас берите продукты бесплатно. Но мы отдали ей кольцо насильно и дали ещё денег. Она стала заворачивать продукты, упаковывать, а я шёпотом спрашиваю: газетки нету? Нет, говорит, приходите ещё, обязательно приготовлю.
Мы были очень довольны участием совершенно незнакомой женщины, решили и сегодня послать к ней Катченко, авось, ему удастся отправить письмо, зайти в лавку и взять газету.
Но как это сделать?
— Давайте попросимся за водой! — вскочил с места Шафран и принялся стучать в дверь.
— Чего вам? — откликнулся часовой…
Шафран начал доказывать, что именно сейчас мы крайне нуждаемся в воде.
— Хорошо, доложу старшему!..
Через некоторое время караульные открыли двери, взяли двоих наших, в том числе Катченко и ещё одного заключённого из соседнего вагона.
С наступлением сумерек в вагоне стало совсем темно. Говорили шёпотом. Со станции доносились голоса, гудки паровозов, лязг вагонов, от которых, казалось, содрогалась все земля. Слышались свистки и невнятные выкрики, какая-то команда железнодорожников.
Одним словом, за вагоном кипела не наша, а вольная, потусторонняя жизнь.
Печка быстро остыла, в вагоне моментально наступил холод. На железных частях быстро образовалось множество ледяных сосулек, опять забелел всюду мёрзлый иней. В вагоне стало холоднее прежнего. Лежим измученные ледяным холодом этого невыносимого вагона.
В нашем вагоне Катченко, Монин, Павлов, Дризге, Кременской, его зять Юрашевич, Богомолов, Трофимов, Мартлого, другой Монин, я, Петрокеев, Абдулла, Бакен, Жумабай, Аненченко, Котов. Около двадцати других акмолинцев заперты в соседнем вагоне…
Вернулся Катченко.
— Письма отправил? Газету принёс?
