Уроки тянулись бесконечно, так казалось всем, особенно Терри. Он мысленно разделил день на четыре части, от перемены до перемены, каждый урок — барьер, который надо взять, перед тем как начнется последний спринт к последнему звонку, означающему конец занятий. Терри знал: близость субботы замедлит темп расследования, худшее останется позади, а на следующей неделе, когда транзистор будет уже в руках Леса, все успокоится и более или менее войдет в колею. По крайней мере, он так надеялся. Во всяком случае, дергаться и волноваться, как сегодня, он тогда наверняка не будет.
Однако всякий раз, как отворялась дверь класса, он так дергался, что к десяти часам уже жаждал, чтобы мистер Маршалл пришел и раскрыл карты; пускай скажет хоть что-нибудь — может, с огорчением сообщит о случившемся и порассуждает о честности или попросит рассказать, кому что известно. Тогда хотя бы все об этом заговорят и можно будет вместе со всеми невиновными возмущаться, что с их школой так подло поступили. Мучительней всего было как раз неведение, страх, что к нему подкрадываются тайком. Вот когда он понял, почему убийц тянет к месту преступления: они, видно, хотят проверить, не оставили ли следов, не грозит ли им опасность из-за какого-нибудь промаха.
В конце концов, трудней всего оказалось одиночество, на которое его обрек страх. Ему уже двадцать раз хотелось пойти к мистеру Маршаллу и рассказать все начистоту. Мысль эта возникала опять и опять, как тема в симфонии: ее начинали шепотом бесплотные флейты — мерещилась спасительная возможность; потом подхватывали струнные, уверенней, быстрей — соблазн рос; и она крепла в решительном, властном звучании меди — неодолимая тяга. Перепуганный, взвинченный, Терри уже несколько раз готов был поднять руку, попросить разрешения выйти, кинуться к мистеру Маршаллу и во всем признаться.
Ведь мистер Маршалл поймет. Конечно, поймет. Глупо было думать, что не поймет, особенно если рассказать про ссору дома, с которой все началось, и как он убежал, и как ему грозили ножом. Конечно же, поймет, в каком Терри был смятении и почему сразу не рассказал правду. Но что-то его удерживало. Что-то ему было еще неясно.
Он притворялся, будто читает про индейцев племени сиу, а сам перебирал в уме все, что может последовать за признанием. Ему зададут миллион вопросов, особенно про остальных, и придется врать — ведь если сказать, где его поймали и откуда эти ребята, его мигом потащат в Нейпирскую школу, поведут из класса в класс, чтоб он их опознал. Или он очутится в Дингроувской единой школе в поисках Леса. Нет, так не годится. Едва ли Лес встретит его по-дружески, великодушно, тихонько скажет: «Ну ясно, тебе податься было некуда, Терик». «Терик». Это тоже останавливало — слово, брошенное с той стороны ворот, когда Лес пришел ему на выручку; почему-то оно так же пронизывало и так же преграждало дорогу, как нож. Словно Лес подверг его некоему испытанию и это испытание он выдержал.
Как же тогда быть? Вот если б придумать каких-нибудь других действующих лиц и перенести действие из лощины на участок Новых домов, тогда можно было бы правдиво рассказать, какую он играл роль в налете, и вернуть в школу спрятанный в мусорном баке транзистор. Вроде толково. И раз он не выдаст Леса, тот наверняка оставит его в покое.
Да, вот это, кажется, неплохо придумано. Самый лучший выход. Нет ведь у него никакого выбора. Он все напряженней следил за дверью класса, просто измучился, и уже нисколько не надеялся, что сумеет дотерпеть до конца уроков, а потом отнести транзистор Лесу. Нет, он изменит имена и пойдет расскажет все директору.
