крошится время быстрей, чем античные плиты.
Были же грозди янтарно-прозрачные, сладко-,
были и терпкие синие, мелко-тугие…
Дни эти – ягоды – в памяти плотной закладка,
что ж открываешь все чаще страницы другие?
Зреет вино – праязык наш коснеющий общий,
нимфы на нем вне времен о любви лепетали…
Видно, другое привез плутоватый наш кормчий,
время пытаясь объехать по горизонтали.
Опять прилипнет простенький мотив,
ни подобрать к нему, ни вспомнить слов,
замрешь надолго, руки опустив,
как в поле средь травы болиголов.
Посмотришь сверху – дело есть у всех:
цветут пионы, трудятся шмели,
жуки неудержимо, словно смех,
ползут на солнце по коре земли.
Заполнит вечер жимолость. Вот-вот,
и аромат прольется через край,
а солнце прячет пышущий живот
за невысокий дровяной сарай.
Зачем в июнь без дела входишь ты?
Но жизнь страшит сильнее, чем всегда,
в отсутствие лукавой темноты
растянута, как в небе провода.
Ее избыток не перебороть.
Тугой июнь – как ярко и светло —
неловким жестом можно распороть,
и руки от отчаянья свело.
Что может быть здесь веселее?
Из окон в июле смотреть,
как дождик пускается злее,
ведро заполняя на треть,
пруды закидав пузырями
и вычернив землю с лихвой,
он соком зеленым зарядит
картошку с пожухлой ботвой,
воронам он даст передышку
от плотной, как перья, жары,
увядшие листья, как книжку,
раскроет в азарте игры.
Он тучею грохнет о тучу,
и кошка взовьется на шкаф.
Он пух обездвижит летучий
и вымочит грядки рукав.
Что может быть здесь веселее
в жару – в садоводстве, без дел,
где нет ни реки, ни аллеи,
где сад без дождя поредел?
Но тучи несутся на север
к прохладной далекой реке,
смущая хлопочущий сейнер,
а молнию держат в руке,
чтоб вольно грозою излиться.
Бранятся вовсю рыбаки
и тянут на мокрые лица
край куртки, как сеть из реки.
Как на дрожжах, поднялся за сезон
соседский дом в три этажа, под крышу,
хоть в садоводстве строить не резон
хоромину других домишек выше
(не для того, чтоб скромность соблюсти —
сравненье вору дачному знакомо…
И так зимой у дачных палестин
немного шансов простоять без взлома).
Соседка, осторожности назло,
стеклила окна, строила беседку.
Подростков мучило громадное стекло,
а мы смотрели косо на соседку:
ни грядок, парников – громадный дом,
тень от него мешает нашей вишне.
Тамара, поборовшись со стыдом,
– Зачем, – спросила, – столько комнат лишних?
Для дачников? Ведь дети не спешат,
а дом – он постоянные расходы.
Разбей парник: укроп, редис, шпинат —
окупишь часть через четыре года!
Упрямая соседка крыла дом
нарядной, самой красной черепицей,
со стройкой через лето напролом
и по ночам ей, бешеной, не спится!
Соседи отступились – поживем,
посмотрим. Ей зимой не будет мало!
Ну а весной… Весной – остался дом,
соседка умерла. Диагноз знала.
Мы хмурым вечером пошли через болото.
Цвел вереск, клюква нежилась во мху,
и впечатлений свежих позолота
неспешно превращалась в шелуху:
как заблудились, как грибы искали,
как пел ручей под соснами внизу,
где берег Рощинки, летя по вертикали,
пронзал небес сырую бирюзу.
Но озеро в болоте как посредник
меж мифами и нами пролегло.
Старуха Лоухи, узорчатый передник
макая в это темное стекло,
изламывала отраженья сосен,
высвечивала ягельником тень,
напоминала – осень, скоро осень,
и месяц август проходил как день.
Я соглашалась – осень скоро, скоро,
и молодость прошла, июль прошел…
Как трепетал в лесу за косогором
его коротких дней неяркий шелк!
Но все казалось – небылое рядом,
мы молоды, мы счастливы сейчас,
а гром вдали катился виноградом,
сомнением сочась.
У станции заброшенный участок,
забор поломан, изувечен сад;
как памятник давнишнему несчастью
три яблони заглохшие стоят,
предупреждая: не ходи! Назад!
Следишь разгром как жалкую болезнь,
и дом – как сумасшедший человек.
Тебе рассказывали – в солнечном сплетенье
сперва, как космос, возникает боль,
и хочется бежать, но рядом тени
прицельно наблюдают за тобой,
и выручает только алкоголь:
он отключает мозг и боль отводит,
ты разбиваешь окна – свет впустить,
но смерть, как пыль, осядет на комоде,
таблетки космоса окажутся в горсти,
ты их глотаешь – милая, прости! —
и бездна принимается расти.
И нет возврата, и разграблен дом,
так узнаешь любимого с трудом,
но у порога чашка голубая,
платок цветной на дверце, пруд в саду,
и, голову трусливо пригибая,
«Нет, не войду», – бормочешь на ходу
и входишь в этот дом,
в чужой недуг.
Никогда так грустно не бывает,
как дождливым темным сентябрем.
День, как жизнь, нещадно убывает,
и поверить легче, что умрем.
Георгины встрепанные гнутся,
стебель слишком тонок для цветка,
и летит так долго на пол блюдце,
так неловка зябкая рука.
Опалится робкая осина,
прогорит рябина, как всегда.
Знаешь, милый, что такою синей
и в июле не была вода.
Этот выброс цвета так недолог —
как украден. Безнадежен так…
И октябрь натягивает полог,
отпуская снега на пятак.
