Территория тюрьмы полностью

Наутро была суббота, и Айгуль, присмотревшись за завтраком к небритой, опухшей физиономии мужа, решила, что день надо срочно чем-то занять. Она быстренько составила список покупок на базаре, и через полчаса они уже толкались в торговых рядах, пестривших гортанными татарами, узбеками, таджиками, тихими луговыми марийцами и хваткими вятскими, а также бараньими тушами, говяжьими и свиными голяшками, овощами и фруктами, разнотравьем и специями, – всем тем, что она на самом деле любила, – гвалт и запахи, азарт торга, пересмешки и шутливые переругивания; даже Леша взбодрился, принимая правила этой жизни-игры. Покидав в багажник пакеты со съестным, они отправились, по настоянию Айгуль, в самый большой в городе молл («тебе надо обязательно купить новые джинсы и еще какие-нибудь штаны, все обтерлось уже»), и там – с учетом обеда в насквозь пластиковом ресторанчике – убили еще часа три, пока Леша не взбунтовался наконец.

Домой ехали уставшими, но с обновками, – Айгуль присмотрела все-таки то, что понравилось мужу. Леша молча следил за дорогой и вдруг внятно сказал: «Блядь!» И повторил: «Блядь, блядь!» «Леш, ты что, – дернулась к нему Айгуль, – подрезал кто?» – «Подрезал, – мрачно подтвердил муж, – адвокатишка этот, у примерочной встретил». – «Господи, – ахнула про себя Айгуль, – и тут достало!»

Она поняла, о ком шла речь, – «адвокатишка», как его назвал Леша, защищал в суде обидчика Насти, ее ровесника-студента, который в поезде (она с подругой ехала в Москву, чтобы оттуда улететь «на юга», а он попытался завязать в купе знакомство) тюкнул Настьку горлышком пивной бутылки в лоб да так, что пробка рассекла ей кожу над бровью. Крови было много, их ссадили в Сергаче, против пацана возбудили дело о «тяжких и менее тяжких телесных повреждениях», и в общем, никто не сомневался, что «впаяют». Но уже на первом заседании – там, в Нижегородском суде, по месту инцидента, нарисовался чернявый верткий гражданин, которого наняли в адвокаты, и стало понятно, что он умело клонит дело к досадному, неосторожному движению парня, к случаю (вагон дернулся, кто-то потерял равновесие), напрочь исключая покушение на здоровье или жизнь потерпевшей стороны. Настя вернулась с заседания в шоке, рассказав о том, как все прошло, с белым от обиды и злости лицом, и Айгуль вечером, уединившись с мужем, принялась убеждать Лешу, что надо вмешаться и добиться, чтобы обидчика как следует наказали. «Вмешаться» означало, что Леша должен позвонить своему другу-судье, а тот должен связаться с коллегами в Нижнем, а те должны… Леша все выслушал и – к удивлению и возмущению жены – отказался звонить. И она тогда бросила ему в лицо: «Ты ее просто не любишь!» А он повернулся и ушел.

И сейчас, вспомнив ту историю и представив тот разговор так, как если бы он был вчера и как это все ложится на случившееся позапрошлой ночью, Айгуль пришла в отчаяние, – она не знала, как помочь мужу, как снять с него это деталь за деталью подтверждающееся проклятие, это обвинение в нелюбви.

И он тоже думал об этом, ощущая, как растет и растет в нем усталость – от всего, от самой жизни. И думал, знал ли он вообще когда-нибудь, что такое любовь, и не мог вспомнить, какое оно, это чувство, и испытывал ли он его хоть раз, хоть мгновение.

…Вечером ноутбук у него на столе коротко тренькнул: пришла почта. Это было письмо от нее, Насти. С извинениями, с заверением, что «родители, мне правда очень стыдно за то, что я наговорила» («кто родитель номер один, а кто номер два?» – мелькнуло у Леши в голове), с просьбой не ждать от нее невозможного, а просто поддерживать иногда участием и совместной надеждой, что все будет хорошо.

«В общем, простите, если сможете, мне искренне жаль. Я вас правда очень люблю», – написала дочь. И подписалась: «Sincerely, Anastasia».

– Анастазия, – проговорил он вслух, – анестезия. Да.

Они поженились, когда СССР уже кончался, а реалии нового мира еще только брезжили.

На комсомольской свадьбе они выглядели как идеальная, хотя и несколько экзотическая пара: она – жгучая восточная красавица, вся в округлостях, он – крепко сбитый рослый русак. Секретарь райкома, удостоивший церемонию своим присутствием, внимательно оглядел их и сказал памятные слова о том, что счастье надо ковать, а становление новой социалистической семьи («тем более интернациональной») – дело не менее ответственное, чем защита завоеваний социализма. Тут среди гостей пошли смешки, то ли по поводу завоеваний, от которых мало что уже осталось, то ли по поводу ковки, но Леша завет о становлении воспринял всерьез. И не зря, как выяснилось уже через пару месяцев их совместного проживания в уступленной ее родителями «двушке».