Территория тюрьмы полностью

Однажды он вернулся из командировки (уже смешно, да?) и обнаружил, что в «горке» стало заметно меньше посуды, а одна из стеклянных дверок пошла трещиной наискось. Айгуль, волнуясь и простодушно округляя глаза, рассказала, что они сидели «вчера вечером» с соседом по лестничной площадке Славой, разговаривали, и вдруг «горка» поехала, дверцы открылись, и посуда стала ссыпаться, биясь вдребезги. Он живо представил голливудскую сцену внезапно вспыхнувшей (или ничем более не сдерживаемой) страсти, когда все покровы срываются уже в прихожей, потому что надо вот именно сию секунду осуществить космическую стыковку; представил, как их мотнуло в порывистом объятии на сервант…

«Ну да, ну да», – покивал он сочувственно, вспомнив, как шевельнулось в нем чувство вины перед ней, когда день назад в отельном номере он не торопясь стягивал красные трусики с какой-то фигуристой совершенно незнакомой ему участницы семинара, прилетевшей на него в Москву аж из Читы. Семинаристка была горяча, но не до такой степени, чтобы случилось землетрясение.

Некоторое время после этого, играя по вечерам со Славой в шахматы под рюмочку, он посматривал на соседа, который был к тому же другом, с повышенным вниманием и даже подозрительно, но Слава был, как всегда, раскован, остроумен, аппетитно причмокивал семитскими чувственными губами, поедая бутерброды с семгой, и он решил, что, чем черт не шутит, может, подаренный им на свадьбу гарнитур и вправду разлетелся сам по себе.

Это предположение – что ничего там у нее со Славой не было – окончательно окрепло, когда месяц примерно спустя она вернулась с работы в десятом часу, пьяненькая до веселого изумления в собственных глазах, и, сообщив, что «мы выпили с девочками на шестерых бутылку шампанского», упала в постель, едва раздевшись. Он покурил с полчаса на кухне, пошел в спальню и, отворачивая ее обмякшее тело на «женину» половину супружеского ложа, обнаружил, что на ней не обычные трусики из серии «неделька», а стринги. Это открытие так его поразило, что он растолкал ее и поинтересовался, чего это она так вырядилась. Она долго не могла понять, в чем вопрос (или делала вид, подыскивая ответ), а потом «призналась», что как-то все запустила со стиркой, и вот – только такие нашла утром чистые трусики. Положительный конец этой мини-разборки заключался в том, что она отдалась ему в стрингах с невиданной страстью, корчась, содрогаясь и визжа так, будто ее жарили в аду; что значит горячая память о чужом теле!

Мотив стирки с эротическим душком комичным образом возник в их жизни еще раз, когда он, собираясь в очередную командировку, обнаружил в ящике комода здоровенный носок, на 46-й примерно размер ноги. Один! Здоровенный! «Гульчачак, – спросил он растерянно, – это что за етитская сила?» Она опять округлила свои маслины-глаза: «Лешенька, это твой». – «Да у меня в него обе ноги влезут, какой мой?! И почему один?» – «Ну, я не знаю, тут много твоих носков скопилось, я их все постирала, – может, в машине один завалялся?» В машине, однако, ничего не завалялось, и этот носок на пару дней повис между ними, как перевернутый вопросительный знак. Лешу при этом больше всего терзало то, что он не мог вспомнить среди своих знакомых никого с 46-м размером. Но – устроенный быт и вкуснющие обеды (готовить она была мастерица), но – привычки, но – лень, в конце концов, – что там бередить и бить горшки? И потом, в общем, она была честная девушка, прямодушная, можно сказать.

Он лишний раз убедился в этом, когда заскочил к ней как-то на работу, чтобы примерить туфли (она работала бухгалтером в обувном и позвонила ему, сообщив, что завезли чешские мокасины). Она повела его на склад, показывать, и тут в помещение зашел молодой, пышущий здоровьем татарин, с удивительно нежным румянцем на лице, товаровед, как потом выяснилось. И она, увидев его, так вспыхнула и зарделась, что товаровед заметно смутился. И Леша – тоже, подумав с невольным уважением: вот же чувства какие бывают! Да, в определенном смысле она была честной девушкой, отрицать невозможно. И мокасины были что надо – мягкие, легкие, стильные. Он их долго еще носил.

…По большому счету, все надо было рвать в клочья, еще когда они только начинали жить, когда одной из горячих ночей она, задыхаясь, схватила его за ягодицы и вдруг, не переставая подмахивать, проговорила: «ой, как жидко». И засмеялась в голос. Он замер, но только на мгновение, и продолжил, со все большей и большей силой долбя ее и повторяя про себя в учащающемся ритме: «ну блядь же, блядь, дура, блядь, блядь, блядь»… Осталось загадкой, не треснула ли у нее в ту ночь лобковая кость, вполне могла. Но он не рискнул спросить, и она ничего не сказала; завтракали они молча, в несколько задумчивом настроении, но суженая посматривала на него с явно новым интересом. Вскоре у них родилась дочь, и как-то все эти страсти-мордасти и приключения затушевались. В общем, становление семьи состоялось.