Территория тюрьмы полностью

– Ну?

– Вот и ну: возился-то я с ней, а думал об Андрюшке…

– Вот как, – неожиданно надменным тоном откликнулась Айгуль.

Он смешался на мгновение, но подхватился и продолжил:

– Да, думал. Потому что я же с ним и набрался этих навыков и… потому что она вот тут была, с папой-мамой, дедом и бабкой, а с кем он в это время остался… – внезапный спазм горла заставил его замолчать.

– Вот оно как, – еще более надменно протянула Айгуль, закипая, – так, может, ты и когда со мной… тоже про свою Женьку думаешь, тоже этот твой ток должен передаваться? Я что теперь должна сделать – возненавидеть тебя?

– Да ты уже, – промямлил он, огорошенный ее напором.

– Я не уже! – отрезала Айгуль. – а ты в размазню превращаешься! Из-за чего?! Из-за одного Настькиного глупого слова? Если на то пошло, у нее и посерьезнее были поводы тебя не очень-то любить. Ты вспомни, как ты ее, – годика девчонке не было – схватил за ноги и принялся трясти, потому что она плакала, а тебе спать надо было, потряс и бросил на подушки. Как тряпичную куклу!

– Я?! – вытаращился на нее Леша. – Когда, ты что?

– Тогда, – выдохнула Айгуль, – ты ничего не хочешь помнить, что не по тебе.

Она выдохнула, но теперь начал заводиться он:

– Зато ты все помнишь, да? Как я пришел с работы в восьмом часу, а ты со своими подружками-простипомами выплясывала пьяная и даже не сообразила, что Настьки дома нет, – тоже помнишь? Я побежал в садик, а она там сидит со сторожем, одна, увидела меня и даже плакать сил не было у нее, скривилась только, а я заплакал! Это ты помнишь?!

– Ой, ладно! – отмахнулась Айгуль. – А то не было так, что ты забывал ее забрать, воспитательница приводила.

– А ты, – продолжил было он – и остановился. И Айгуль молчала.

Помешкав и не глядя друг на друга, они разошлись кто куда: она в спальню, он в гостиную, смотреть дежурную программу «Время». Там, на диване, и забылся сном.

А Айгуль не спала почти до рассвета, – злые, мстительные мысли заставляли колотиться сердце. «Ну же гад, – думала она, вспоминая слова мужа о его первом ребенке, – возился с моей дочкой, а думал о другом, со мной в койке кувыркался, и тоже – о ней, о ней, даже раз назвал меня (вспомнила) ее именем! Ну не гад?!» Потом мысли перекинулись на кожную память, и Айгуль вдруг вспомнила, как однажды мужнин дружок Руслан коснулся ее запястья во время одной вечеринки, заглядывая в глаза, и ее будто током ударило. Она еще подумала тогда, что он… Это воспоминание заставило ее заворочаться в супружеской постели, в горле пересохло, и Айгуль, попив воды, решила, что так дело не пойдет – надо думать о хорошем.

Из хорошего вспомнилось, как Леша возился с Настеной, когда она уже чуть подросла, – водил по музеям, в консерваторию на циклы музыки для детей, на спектакли в оперный, как Настька взахлеб рассказывала потом, что они увидели и услышали, поглядывая на отца, чтобы убедиться, что он с ней согласен и испытывает то же восхищение, а он улыбался ей как взрослому другу и кивал, – все так! Это вообще было удивительно для Айгуль: когда они ругались из-за того, что Леша мало тетешкается с двухлетней дочкой, он всегда говорил: «погоди, вот она начнет болтать, понимать, что к чему, – мы с ней большими друзьями будем».

Оно, в общем, так и получилось, но сейчас, проворачивая в памяти те годы, Айгуль подумала, что муж относился к дочери уж слишком как к взрослому другу: заставлял прибираться по дому, чистить картошку, бранил, если она вдруг начинала капризничать за столом, и безапелляционно решил, что Настька вполне способна сама ездить на занятия в музыкалку – это в пять-то лет от роду! И она, дура (Айгуль себя совсем не считала дурой, но тут призналась), она согласилась!

На самом деле это было принуждение Насти к взрослению, и оно было следствием их родительского эгоизма и амбиций, вполне обоснованных, как казалось: уже в три года обнаружилось, что у Настьки прекрасный музыкальный слух, что она часами готова слушать совсем не детскую музыку, особенно «Времена года», сначала Чайковского, а следом и Вивальди (да-да, 80-е годы, советская интеллигенция, «под музыку Вивальди печалиться давайте», вот это вот все), ей безумно нравилось петь, нарядившись под диву, под пластинки Пугачевой, – куда деваться? Прямая дорога в музыкальную школу. В пять лет ее приняли, на хоровое отделение, и встал вопрос, кто будет отвозить и забирать. Но к тому времени Настя была уже взрослой девочкой и легко поддержала отца.