Территория тюрьмы полностью

Гусман умел не придавать большого значения мелочам. И то сказать: он был седьмым из двенадцати детей в семье – поневоле воспитаешься. Старшие братья как раз и выручили: не прошло и недели, как нашлись недостающие гарды, – хоздворов и пустырей с разным хламом в Бугульме хватало. Ну, не от «эмки», положим, а от каких-то мотоциклов, но приспособили.

Остаток июня и почти весь июль они без устали упражнялись на лужайке возле монастырской стены, входя в такой раж, что уже после первой недели разучивания атак и защит животы и груди у всех были испещрены разноцветными синяками.

Фехтовали, как правило, втроем, Фоат редко составлял им компанию. Он вообще был какой-то… вялый, что ли, – не грела его идея побыть мушкетером. Может, дело было в разнице в возрасте и Фоат смотрел на их затею как на малышковую возню. Но присоединялся, если Гусман просил.

И вот они клацали своими дюралевыми рапирами, тыкали друг друга с гиканьем, удачно проведя прием, а за ними наблюдали, оказывается, и в один прекрасный день наблюдатели явились внезапно, как гвардейцы кардинала, и возглавлявший их начальник тюрьмы полковник Максименко зычно крикнул: «Отставить!»

Они встали как вкопанные, отирая пот со лбов, а Максименко продолжал греметь:

– Это что такое? Холодное оружие? К бандитским вылазкам готовитесь?!

Старшина Косоуров, надзиратель Дурдин и пара солдат смотрели из-за плеча начальника с каменными лицами.

С минуту длилась немая сцена, а потом Максименко засмеялся и спросил будто с отеческой укоризной:

– Напугались? Мы что же – звери? Мы же понимаем, те же книжки читали… – (Косоуров кашлянул.) —…просто вот до этого не додумались. – И, посуровев, добавил: – Потому что не до этого было.

– Я в семь лет уже пахал, – буркнул себе под нос Горка, но Максименко услышал.

– Кто так говорит – отец твой? А он, Прохор Семеныч, и вправду пахал и сейчас пашет дай бог каждому! И я пахал, Горка.

Равиль с Гусманом покосились на Горку: вон как, оказывается, – такой полковник его знает!

Максименко между тем перешел на деловой тон:

– Короче, мальчики, мы тут понаблюдали, и возник вопрос: а чего вам просто так махать этими железками, надо сцену какую поставить по мотивам и с воспитательным, значит, смыслом. Может, даже спектакль. Вон, – он, не поворачиваясь, мотнул головой, – Дурдин у нас за худсамодеятельность отвечает, – поможет, подскажет.

Мальчишки смотрели на полковника во все глаза, не понимая, о чем он, – какая сцена, какой спектакль, они же просто так! Но тюремное начальство дело знало: Максименко за день дозвонился и до Горкиного отца, и до Равилькиного и как-то сумел им внушить, что, «пока не встали на скользкую дорожку, надо направить в нужное русло» (так отец пересказал Горке свой разговор с Максименко). И оба отца не то чтобы загорелись идеей, но отнеслись к предложенному серьезно. В итоге сошлись на том, что нужно сочинить какой-никакой сценарий, подумать насчет декораций, а также решить, где показать спектакль.

Само собой, писать сценарий выпало Горке, как самому большому книгочею и знатоку «Трех мушкетеров». Книгочей-то книгочей, а что такое сценарий, Горка понятия не имел. В библиотеке руками развели, нет у них сценариев, только пьесы. Так Горка узнал о существовании Дюма-сына (пролистав «Даму с камелиями»), а также и Чехова.

Прочитанное Горку не впечатлило, многого он просто не понял («люди, львы, орлы и куропатки» – о чем это, для чего?), но он усвоил принцип: действие разбивается на отдельные сцены, состоящие из разговоров или монологов и пояснений обстановки – кто откуда вышел, как посмотрел да что на нем было надето. Осталось написать.

Он завел под это дело специальную общую тетрадь, уселся за работу – и словно налетел на стену: ничего не клеилось. Их было четверо (или трое), и они хотели показать, как лихо фехтуют; что тут говорить, – шпаги наголо, и дело с концом. А потом: они что же, враждовать должны, стараться друг друга продырявить? А монастырская стена: там должно быть действие, а что там? Если как Миледи отравила Констанцию, то где их взять, этих миледей?

С неделю Горка мучился, а потом позвал Равиля с Гусманом на совет.

Они выслушали, и Гусман, абсолютно не будучи книгочеем (если не считать всякие брошюры по математике), невозмутимо предложил совместить, а Равиля сделать де Жюссаком.

– Это как, – вскинулся Равиль, – я что – гвардеец кардинала, по-твоему?!

– Во-первых, не просто гвардеец, – парировал Гусман, – а их командир, а во-вторых, с кем-то же надо д’Артаньяну драться.

– Что значит «совместить»? – в свою очередь озадачился Горка.

– Сочленить, короче, – пожал плечами Гусман как истинный Атос, – и дуэль у монастыря… как его там, кармелиток? И отравление в аббатстве.

Горка был сражен, а Равиль продолжал упорствовать:

– Почему я – Жюссак, пусть Фоатка будет.

– Ну какой из него Жюссак, – засмеялся Горка, – он рапиру то и дело роняет, и вообще. А ты – настоящий бретер, сразу же видно!

«Бретер» произвело на Равиля впечатление, и он затих, раздумывая о чем-то своем.

– Ну лады, значит, договорились, – подытожил Гусман, – я пошел тогда, по дому работы полно.