Территория тюрьмы полностью

Бери не бери, а через день Горку упекли в больницу с диагнозом «ревматоидный миокардит». Что это такое, он не знал, объяснять ему не стали, но, судя по враз осунувшемуся лицу матери и по тому, как рьяно, по три раза на дню, ему стали колоть пенициллин и что-то еще, шансов на то, что он с пацанами будет, как прежде, гонять на велике, плавать и даже фехтовать на солнцепеке, было немного.

Горка лежал в палате на шесть человек с такими же, как он, малахольными, эти малахольные чего-то там шебутились, играли в шашки и в карты на щелбаны, гоготали над продувшим, – Горка с ними не общался, ни с одним, все три недели, пока лежал в больнице.

Однажды, стылым октябрьским днем, к нему заявились одноклассники гурьбой. Их не пустили, и они – Горкина палата была на первом этаже – сгрудились снаружи у окна, махали ему, кричали что-то, плющили носы об оконное стекло; Горка стоял у подоконника и молча смотрел. Такие у всех были противные рожи… И Лора там была, стояла в сторонке с лицом Нефертити. А друзья его не проведали – ни Равиль с Гусманом, ни Розочка. Горка подумал и решил, что и правильно: они и он были уже разные – чего душу травить?

За больничными перипетиями Горка как-то забыл, что у него болит спина, то есть перестал чувствовать боль (может, из-за лекарств), но, когда его выписали, боль вернулась, и мать снова начала таскать его по разным врачам, теперь упирая на больное сердце сына, и требовательно, а иногда истерически требовательно, настаивать на том, чтобы Горке выписали другие лекарства, более подходящие. В конце концов участковая, та, которая Горку и приговорила, заявила матери, что им надо проконсультироваться у психотерапевта профессора Терегулова («я уже договорилась»). При этом она так посмотрела на мать, что стало непонятно, кому – Горке или ей – нужна консультация.

Профессор Терегулов оказался моложавым седовласым татарином с прямо-таки ленинским прищуром глаз. Он выслушал мать, прослушал Горку, простукал его, пощупал, прошелся костяшками пальцев по позвонкам, потом сел напротив стоявшего перед ним Горки, взял его за плечи, слегка притягивая к себе, и негромко, но очень внятно и твердо сказал: «У тебя ничего не болит. – И повторил после паузы, внимательно глядя Горке в глаза: – у тебя ничего не болит. Оденься и иди».

Горка послушно вышел, даже не оглянувшись на мать, потом спохватился и принялся ждать. Палисадник у поликлиники уже припорошило снегом, Горка пошаркал его ногой, потом стал собирать в снежки, кинул в тоже припорошенный тополь раз, другой и вдруг сообразил, что боли в спине нет. Он поводил плечами, как на зарядке, слепил и кинул снежок теперь уже левой… Ничего! Нет боли! Мать вышла, посмотрела на него как-то многозначительно, и они отправились домой.

Несколько дней мать крепилась, ничего сыну с мужем не рассказывая, а потом, убедившись окончательно, что спина Горку не беспокоит, выдала тайну. Тайна была в том, что Терегулов был не просто психотерапевт, а гипнотизер! «Заговорил он тебя, Горка, вот что, – сказала мать. – Ну и слава богу!»

«Частенько предки стали бога поминать», – мелькнуло в голове у Горки, а потом он подумал о Терегулове: как это можно, сказал пару слов – и дело с концом. Горка был, конечно, наслышан о Вольфе Мессинге, в те годы это имя то и дело всплывало в разговорах взрослых, да и пацанов: рассказывали, что он безо всего, показав простую бумажку, прошел в кабинет самого Гитлера и вышел так же, хоть бы хны, другие говорили, что не к Гитлеру, а в кремль к Сталину, ни те ни другие толком не могли объяснить, зачем Мессинг это сделал и что вышло, но главное было вот в этом – показал бумажку, а вся охрана увидела в ней пропуск.

Ладно, это был знаменитый Мессинг, а Терегулов что же – тоже так мог бы? С одной стороны, верилось с трудом, а с другой – перестала же у него болеть спина! А уж когда, через полгода примерно, в разговоре родителей опять всплыла фамилия Терегулова и мать с горечью сообщила, что его забрали в Казань («там такие нужнее, а нас и коновалы вылечат»), Горка окончательно склонился, что этот человек, сумевший загипнотизировать его, наверняка мог бы, как Мессинг, и забрали его не в Казань, конечно, а куда как повыше.

В школу Горка вернулся в первых числах ноября. Встретили его хорошо, все-таки он был одновременно героем схватки с Плецко (которого куда-то все-таки перевели из их школы) и жертвой загадочной для ребят болезни. Лифантьева с этим и подскочила первым делом: «как ты?» Горка не нашелся что сказать, промямлив «ништяк», а Витька Маслов молча, по-мужски, пожал ему руку. На удивление – и к радости Горки, – отреагировала на его появление и Лора: улыбнулась чуть заметно, краешками губ, и сказала: «Willkommen zurück». Горка смешался, а она спокойно, как о само собой разумеющемся, сообщила, что он отстал, конечно, с немецким, но она поможет наверстать.