Территория тюрьмы полностью

Горка поискал глазами, нет ли там чего про Сталина (будучи политически грамотным, он знал, что Конституцию долгое время так и называли, сталинской), но нет – ничего такого не было.

Вообще, раздумывал Горка, оглядывая занимавших трибуны бугульминцев (некоторые, подростки в основном, были уже и на коньках), это довольно странно: его так любили и боялись, а помер – и как будто не было его. Привычка начальства приурочивать разные хорошие дела к датам – годовщине Октябрьской революции там или ко Дню международной солидарности трудящихся, да хоть вот ко Дню Конституции, Горку тоже удивляла, но этому он нашел объяснение: одно дело просто так нарубить угля или дом построить, и совсем другое – к памятному или праздничному дню, вроде как подарок делаешь.

Между тем публика расселась (уже заметно стемнело), из похожих на цинковые ведра громкоговорителей на павильоне торжественно и звонко запели фанфары, и под это пение от кромки катка к центру начал выдвигаться какой-то маленький бочкообразный мужик в пальто с меховым воротником, но без шапки и в лаковых то ли штиблетах, то ли галошах. Видно было, что он боится поскользнуться и поэтому шаркает ногами по льду. На трибунах раздались смешки, Горка с Равилькой тоже хмыкнули, но мужик ничего не слышал, конечно, а шаркал себе, неся на вытянутой руке что-то вроде бутылки. За ним, скользя, шли два пацана, тащили шнур. Микрофон это у него, дошло до Горки, речь будет говорить.

– Кадыров, – шепнул Равиль, – второй секретарь горкома. Его ани знает, он даже дома у нас был.

Горка недоверчиво покосился на друга – опять прихвастывает? но тут Кадыров дошаркал наконец, кашлянул, грохотом отозвавшись в динамиках, и заговорил.

К счастью (публика уже начала подмерзать), речь его была недолгой, хотя он успел отметить и заслуги «дорогого Никиты Сергеевича», и «огромный талант и волю нашего Фикрята Ахметжановича» (тут уже Горка мог бы козырнуть перед Равилем, он слышал, как отец сообщил матери, что «хозяином всей Татарии сделали какого-то тридцатилетнего сопляка») и особо подчеркнуть роль горкома партии, поддержавшего инициативу руководства пятого стройтреста о создании для тружеников Бугульмы такого прекрасного места культуры и отдыха (тут Горка с Равилькой опять хмыкнули, переглянувшись, – очень это напомнило, кто оказался главным в их затее с мушкетерским спектаклем).

Отговорив, Кадыров отер голову свободной рукой и пошаркал назад, а навстречу ему от павильона, растекаясь двумя струйками по сторонам катка, заскользили под вальсовую музыку ладные юноши и девушки в свитерах и трико, взмахивая в такт маленькими красными флажками. Они описали круг (струйки ловко перетекали одна в другую), скрылись в павильоне, а громкоговорители сообщили, почти левитановским голосом, что дорогие товарищи могут пройти к кассам, чтобы потом получить удовольствие от нового катка.

Народ хлынул, но многие не к кассам, а на выход, к автобусной остановке. Горка таращился на этот исход, не понимая, а Равиль, явно обогатившись знанием после лицезрения у себя дома секретаря горкома Кадырова, засмеялся и сказал:

– Не просекаешь? Это которые по разнарядке пришли, а которые как мы – ты вон туда смотри – балдеют!

Каток действительно быстро заполнялся людьми, смехом, повизгиваниями, скрипом коньков, над всем этим звенели, сменяя одна другую, веселые песни; друзья заплатили по два рубля за вход и влились.

Равилька тут же умчался от Горки на своих «ножах», Горка попробовал догнать, не сумел, потерял друга в этой круговерти, плюнул и плюхнулся в снежный бруствер. Что-то ему не каталось: края жестких кирзовых ботинок резали щиколотки, неправильно, похоже, заточенные «полуканады» плохо держали лед и вообще тут не было никого, кого бы он знал (кроме Равильки, конечно), все чужие. Ни Розочки не было, ни даже Лоры, и весь этот праздник был какой-то не такой.

Погрустив, Горка переобулся в павильоне в привычные валенки и поплелся домой, так и не дождавшись Равиля.

На следующий день Равиль перехватил его, когда Горка шел из школы, будто ждал.

– Кондыляешь? – задорно спросил Равилька. – Вот учился бы в нашей шестой (он обвел рукой здание новенькой школы у него за спиной), не пришлось бы через полгорода пехать каждый день.

– Мне не трудно, – мрачно ответил Горка, – и вообще…

– А вообще, – перебил Равиль, – харэ грузиться, я с отцом переговорил, тащи вечером свои коньки, он заточит – летать будешь!

Горка все так же мрачно посмотрел на друга, но что-то в нем шевельнулось: может, в самом деле все наладится, если коньки навострить как следует?