Территория тюрьмы полностью

– Ну, – подбодрил его Гусман, – а рубль стал десять копеек.

Горка с Равилем задумались. Выходило, что Гусман прав: раз цена рубля стала меньше (или больше? – тут Горка сбился) в десять раз, то и доллар должен был…

– Гусман, – спросил Горка, – а брат не говорил, в чем тут для нефтяников файда?

– Говорил, – кивнул Гусман, – только он и сам толком не понял: вроде это как-то с экспортом связано.

Наверное, если бы нашлись такие учителя, которые могли объяснить мальчишкам, что Советский Союз впервые за свое существование начал при Хрущеве продавать за рубеж сырую нефть, а она оценивалась в американских долларах, а нефтяники по-прежнему несли все затраты в рублях, в два с лишним раза подешевевших к доллару, а еще объяснить, что такая денежная политика заложила основу для перехода экономики страны к экспортоориентированной, то есть, по факту, сырьевой модели… Да только откуда было взяться таким учителям, если очень редко кто, даже из самых образованных граждан Страны Советов, задумывался о таких взаимосвязях и о том, к чему они вели. И привели-таки тридцать лет спустя.

Наглядно, что к чему, Горке показала мать. Придя утром с базара с двумя кошелками, она швырнула их под кухонный стол и сказала, усаживаясь:

– Скоты! Спекулянты чертовы!

Такой злой Горка мать еще не видел. Она же, глянув на него, продолжила, обращаясь как ко взрослому:

– Ты представляешь? Беру лук, спрашиваю, почем килограмм, а эта рожа наглая отвечает – тридцать копеек! Какие тридцать копеек, он старыми стоил столько! Ничего не знаю, говорит, иди в магазин, там по три копейки должно быть. И скалится! В магазин! Найди там такой лук!

Горка вытащил кошелки из-под стола и стал раскладывать овощи по отсекам ларя. Мать кивнула и продолжила свое:

– А мясо? Говядину по двадцать пять продавали, а сейчас? Думаешь, по два с полтиной? По четыре, четыре с полтиной просят! А нет, так опять «иди в магазин» – мослы перебирать. Враз все из магазинов исчезло, как корова языком слизнула!

Она выговорилась наконец и понесла кусок купленного-таки на базаре мяса в чулан, на холод, а Горка стал пересчитывать. Выходило точно по примеру с долларом: в новых деньгах продукты стали стоить не в десять раз меньше, а всего процентов на сорок. Этот пересчет вызвал в Горке какое-то глухое чувство обиды… и злости, пожалуй. Только не на спекулянтов, которых костерила мать, а на правительство, которое почему-то этих спекулянтов не окоротило.

Впрочем, цены на билеты в кино и на книжки изменились точно в десять раз (не считая того, что полтинники в старых ценах округлились до рубля в сторону повышения), так что Горка злился не сильно и не долго, все-таки продуктовый бюджет семьи его не затрагивал.

Надо сказать, что и взрослые не особо бухтели: на памяти у большинства была послевоенная денежная реформа, когда гражданам пришлось играть с государством в азартные игры с дроблением вкладов в Сберкассах, так как рубль к рублю меняли только суммы до трех тысяч, а больше – уже по «прогрессивной шкале» в зависимости от превышения, – один к двум, а то и один к трем. Тогда был плюс в том, что отменили карточную систему, теперь – что не ограничивали суммы к обмену; и в 1947-м, и в 1960-м многие кормились с огородов, подворий, а покупать «красноголовую» (были еще «белоголовые» поллитровки, чуть подороже) за два с полтиной психологически было легче, чем за двадцать пять рублей, так что народ позубоскалил насчет замены «сталинских портянок» на «хрущевские фантики», и не более того. Бурления там и тут начались через год-два, когда люди убедились, что и цены растут, и дефицит товаров и продуктов, а зарплаты – нет.

В Бугульме бурлений не было, разве что на кухнях, как случилось с Горкиной матерью. Может, потому, что город еще оставался «столицей нефтяного края Татарии» (постепенно уступая это звание соседнему Альметьевску) и здесь заработки были повыше, а одновременно половина бугульминцев жили в частном секторе, держали коров, свиней, коз, имели обширные огороды. А может, потому, что тут собрался народ, помнивший памятью предков про Сибирский тракт и не видевший ничего странного, что один из районов города называется «территория тюрьмы». Кто знает?

Для Горки самим ярким воспоминанием о том годе стало то, как его порезали бритвой в парикмахерской. Не специально, просто так получилось. В тот апрельский день, жаркий, как в июне (весна пришла на редкость ранняя), Горка сбежал с уроков, чтобы сделать себе супермодную прическу, «канадку». Почему «канадка», никто толком объяснить не мог, да это и не важно было, главное, что прическа резко отличалась от повсеместных «боксов» и «полубоксов» – длиной волос, короткими висками и стриженным ножницами лопатообразным затылком, с обязательным подравниванием кромки бритвой. Стрижка такая и стоила, конечно, почти в три раза дороже, целых сорок пять копеек, зато мальчишки, которые могли себе ее позволить, сразу выделялись из общей массы и пользовались повышенным вниманием девчонок.