Территория тюрьмы полностью

В ночь с пятницы на субботу Горка почти не спал. Он пытался себе представить, как все будет, и концы с концами у него не сходились. Вот Слава сказал «валить» – это что, они собираются кого-то убить? Тех, кто убил Марусю? А откуда Слава знает, что это они, когда милиция не знает? И когда ему надо будет свистнуть, он где-то должен спрятаться? А если не милиционеры, а какая пьяная компания пойдет, «табор», как сказал Слава, тогда что? Она, может, вообще в другую сторону пойдет, а он засвистит и опозорится. Не по себе было Горке, даже страшно. А в то же время и волнительно: он в деле будет, наравне со взрослыми.

На самом деле все оказалось куда проще.

Они собрались (парни были уже не в клешах и рубашках, а в трениках с чешками и брезентовых куртках) и, когда стемнело, пошли гуськом в гору, к подстанции. Подстанция хоть и была «электро», но в поселке стояла кромешная тьма, – улицы не освещались вообще, да и в избах редко где светились окна. И луны не было, только гравий белел под ногами. Местами. На перекрестке Горка остановился, как и было велено, притулившись к косому столбу «цыганских ворот», остальные пошли дальше, но недалеко: первая из вычисленных Славой (или кем-то другим) изба оказалась метрах в сорока от Горкиного поста. Сначала там вообще ничего не было слышно, потом что-то стукнуло, скрипнуло, до Горки донеслись глухие голоса. Тихие, будто говорившие боялись кого потревожить. Потом кто-то выматерился, снова затрещало, теперь сильно, будто забор повалился, и вдруг раздались четкие, с хрустом, как кто ножом втыкал в арбуз, удары – один, второй, третий, четвертый… И снова тишина. Только что-то вроде щеколды звякнуло.

Спустя некоторое время парни появились на перекрестке, гурьбой, Слава махнул Горке – «теперь ты впереди иди», и они скорым шагом пошли под гору назад, к винзаводу. Молча.

Разговоры начались, когда уселись в траве над оврагом. Слава достал из припрятанного тут же вещмешка две бутылки водки и пустил по кругу, сам тем временем ломая буханку хлеба и батон колбасы.

– Горяч, – с нервным смешком сказал один, – мы не тока пик не взяли с собой, даже ножичков!

– Вот и нормуль, – откликнулся Слава, – зато никто не замочился.

Тут засмеялись все, стали переговариваться, – как кто подошел да подсел да как Слава лихо саданул того, который; Горка почти не понимал, о чем они. То есть он понимал, что Слава и его друзья сделали что хотели, а что – непонятно было. И не спросишь же.

– Але, пацаны, – вдруг спохватился Слава, – а Вершку что хлебнуть не дали?

– Я не буду, – сказал Горка, – я не пью.

Компания снова засмеялась, а Слава, помедлив, сказал:

– Ну, может, и правильно. Успеешь еще.

Водка и закуска закончились быстро, и ватага стала распадаться, – один, поручкавшись, ушел, потом еще двое, еще. Один за другим они исчезли в темноте, Слава и Горка остались вдвоем.

– Ты тут где-то живешь? – спросил Слава.

– Ага, – мотнул головой Горка, – через овраг и дома.

– Ну, беги тогда, – сказал Слава, – хотя нет, постой, дай-ка я тебе подарю чего.

Он достал из кармана какую-то штуковину и протянул Горке:

– Возьми, это тебе за то, что не струхнул. И вообще – пригодится.

Горка взял, посмотрел, шагнув ближе к фонарю над магазином. Это была свинчатка, с продетыми сквозь проушины по краям полусферы бельевыми резинками, – чтобы в ладони держалась как следует. Та, которую когда-то сделал из пуль Генкин брат Вовка вместо формы для леденцов.

– Чего рассматриваешь? узнаёшь, что ли? – усмехнулся Слава. – Они все одинаковые примерно.

Горка смотрел: с одного боку свинчатка была измазана чем-то бурым – кровью, догадался он.

– Нет, – ответил, – не узнаю. Спасибо.

На хлипком, криво растущем деревце Горкиной жизни начали появляться кольца.

…Убийц Маруси милиция так и не нашла, зато на какое-то время город наполнили новые слухи – о двух братьях, «синяках» с подстанции, которых кто-то покалечил прямо в их собственном дворе чуть не до смерти. Мужики в рюмочных пересказывали откуда-то им известные подробности и многозначительно кивали, взглядывая друг другу в глаза: мол, мусора – те еще ищейки, известное дело, а мы-то, значит, – вот! И опрокидывали рюмки – за справедливость.

Тем летом у друзей появилось новое место для времяпрепровождения: отец Гусмана купил лесной участок в восьми километрах от города, шестнадцать ульев вместе с пчелами и учинил, соответственно, пасеку.

За обустройство взялись вместе с отцом старшие братья Гусмана, но в какой-то момент у них возникли неотложные дела, и отец призвал Гусмана, а тот – Равиля и Горку. Что было интересно, сам глава семейства тоже перестал появляться на пасеке, так что она оказалась в полном распоряжении «мушкетеров».

Они ездили туда на велосипедах каждый день, а через неделю, когда достроили большой шалаш (семь молодых осинок, спиленных тут же, у поляны, на которой стояли ульи, ушло на ребра и немерено веток и сена), иногда оставались с ночевкой. Но в основном возвращались к вечеру, чтобы лишний раз не напрягать родителей.