Территория тюрьмы полностью

Горку как водой окатило: как «кто что»? он должен рассказать, что спорил с училкой о роли партии и правительства, что у него привод в милицию за нож в школе и «трояк» по поведению за полугодие?! Его же выгонят тогда с треском! А если кто не сегодня завтра, помимо него, сообщит лагерному начальству? Тот же исход. Но – тут Горка немного приободрился – не рассказали же, хотя знали, может, из Бугульмы до Альметьевска не дошло, так и он не будет выкладывать. И когда настала его очередь, Горка скромно сообщил, поглядывая на пионервожатую, что любит читать и петь («хорошо!» – кивнула она), плавать, занимается фехтованием и вообще любит французов.

Тут вожатая снова посмотрела на него внимательным взглядом и спросила с улыбкой:

– Французов? Из-за Дюма?

– Ну да, – ответил Горка, – один за всех и все за одного, Париж… И язык очень красивый, и песни…

– Да-да, – снова улыбнулась вожатая, – девиз прекрасный для нашего отряда. И язык тоже: французский – это язык дружбы.

А затем она рассказала немного о себе, – что она сама альметьевская, учится на третьем курсе Елабужского пединститута, на инязе, первый язык французский (тут она неожиданно кокетливо склонила свою стриженную «под мальчика» головку в сторону Горки), а второй – английский, и это лето у нее – практика вот тут, в этом лагере.

На словах о французском кое-кто зыркнул на Горку, и он сконфузился: выглядело, что он знал и так решил подластиться. Но нет же! Впрочем, этот конфуз Горка легко заспал на новом месте, – под стрекот кузнечиков, в койке со скрипучей панцирной сеткой и хлипким х/б одеялом. Утро было безоблачным.

Оно было вообще без перышка на небосводе, прохладным и очень… бурливым. Вместо привычного гимна Горку разбудил пионерский горн, зазвеневший из громкоговорителя на столбе, все повскакивали, кто-то побежал было на улицу, в туалет или просто так, но Эля и явившаяся вместе с ней воспитательница Тамара Георгиевна встали в дверях – сначала заправка постелей (Горка, с пяти лет выдрессированный матерью, сделал армейскую укладку за минуту) и только потом – на оправку и зарядку. В школе, на физре, они, конечно, тоже махали руками и ногами (а в первых классах еще и вот это – «мы писали, мы писали, наши пальчики устали»), но тут все показалось внове, – под музыку, под ветерок со стороны леса, среди совсем незнакомых мальчишек и девчонок; это было волнующее ощущение.

В столовой снова поднялась кутерьма, и снова старшие терпеливо, но настойчиво выстраивали их, следили, чтобы все расселись как следует и ели как следует, не соря и не разбрызгивая компот из сухофруктов, не толкаясь и не препираясь друг с другом, а когда все поутихли, жуя, Эля сообщила, что после завтрака у них есть полчаса на уборку территорий возле спальных корпусов и, сформулировала она, мест общего пользования.

– Ты чё? – вдруг обиженно спросил толстый рыжий пацан (Федя, узнал потом Горка). – От чего очистка? Мы же только вчера приехали, и так чисто.

Пионервожатая и воспитательница слегка напряглись, как и отряд.

– Ты сейчас к кому обращаешься? – строго спросила Тамара Георгиевна. – Ты к старшим обращаешься, так что будь добр не грубить.

Пацан упрямо посмотрел на нее, Эля неловко шевельнулась, а воспитательница заключила:

– Это лес, ребята, и… степь, и это лагерь, так что все должны делать что велят, не задавая вопросов. В том числе территорию чистить, пока не сгорели.

– Ветки, шишки, листва, иголки, – вступила Эля, поясняя, – на самом деле, мальчишки-девчонки, не дай бог, искра какая…

Воспитательница посмотрела на нее еще строже, чем на рыжего, – какой-такой бог?! – но промолчала. Зато подала голос девчонка из-за крайнего стола.

– А Федун курит! – пискнула она, и в столовой поднялся гвалт и смех: вот, готовый виновник пожара.

Ситуация на этом разрядилась, а Горка, присмотревшись к рыжему (а попутно еще к паре его приятелей), решил, что с ними надо держать ухо востро. Он это решил, ничего особо не имея в виду, просто почувствовал враждебность, а оказалось, что присматриваться ему придется по долгу службы и не только к рыжему с дружками: после уборки территории Эля собрала отряд возле спального корпуса, сообщила, что им нужно выбрать председателя совета, и не колеблясь указала на Горку:

– Я считаю, что Егор Вершков справится. У него навык, задатки и…

Она не нашлась, что сказать еще, но это никого и не взволновало: Вершков так Вершков. Отряд оказался настроен философски. Правда, Федька, тоже, кажется, почувствовавший в Горке враждебность, не удержался:

– И чё ты теперь будешь делать, Вершок?

– Тебя воспитывать, – нашелся Горка.

– Угу, – кивнул рыжий.