Территория тюрьмы полностью

Во время послеобеденного тихого часа Эля и Горка уединились возле пожарного щита, и Эля коротенько рассказала, в чем, собственно, будут заключаться его обязанности. Получилось, что ничего особенного: выводить отряд на утреннюю и вечернюю линейки, следить, чтобы все построились как надо, вовремя подавать команду «равнение на флаг» (или «на середину», если на линейку явится начальник лагеря с какой-нибудь речью), присматривать, чтобы ребята не бузили во время тихого часа и после отбоя…

– А главное, Егор, – сказала Эля, – чтобы они сразу почувствовали, что ты командир и что мы с тобой заодно, и слушались.

Горка немного поразмышлял над этим – как сделать, чтобы слушались, а потом подумал, что вот же и Равиль с Гусманом, и Витька Маслов слушаются его, хотя он ничего такого специально не делал, и решил, что и тут как-нибудь наладится. Единственное, что его беспокоило, – та легкость, с которой он стал официальным командиром, он – хулиган и, можно сказать, малолетний преступник; а как узнают? И ему не поздоровится, а уж Эле подавно.

– Эля, – сказал он, – а почему ты на меня показала, вот на этих… выборах?

– Почему? – переспросила Эля серьезно, глянув на Горку. – Я же будущий педагог, Егор, нас учат понимать детей… школьников, – поправилась она, – видеть их, так сказать. И потом, – она вдруг рассмеялась, – ну как тебя не выбрать?! Мушкетер, один за всех, вольный дух Франции… все родное.

Горка смутился, опять вспомнив, как он невольно подластился к Эле, и решил не продолжать.

После вечерней линейки и сигнала к отбою отряд разбрелся кто куда, и Горка, понаблюдав, сказал Эле:

– Слушай, ну они как овечки какие-то: все вперемежку, еле ноги волочат…

– Устали, – пояснила Эля, – зато спать будут хорошо. А ты к чему это?

– А давай, – сказал Горка, додумывая на ходу, – как-то их построим, чтобы и после линейки дружными рядами?

– Куда? – рассмеялась Эля. – В туалет?

– А что?! – воодушевился Горка. – Вот так, маршем, в ногу. И спать! Пусть все видят, какой у нас отряд!

– И какие у него командир и вожатая, да? – спросила Эля с задумчивой улыбкой. – Ты сейчас разыгрываешь меня?

Горка пожал плечами, сам уже не понимая, что ему взбрело в голову, а Эля, еще немного поулыбавшись чему-то своему, кивнула, – давай, инструктаж с тебя.

На следующий вечер их отряд построился на линейку по-новому: в первой шеренге – девочки во главе с Элей, во второй – мальчишки во главе с Горкой. И когда горн затих, отряд дружно развернулся и, не теряя строй, потопал к туалетам – дорожка для мальчиков, дорожка для девочек. Оркестра только не хватало для пущего эффекта. Возле входа в туалет Горка обернулся, – старшая пионервожатая Вера Константиновна и воспитательница Тамара Георгиевна молча смотрели им вслед. Горка прыснул со смеху: вышло дерзко, прямо фронда какая-то!

Судя по некоторым признакам, Эле за эту фронду пришлось оправдываться перед начальством, но как-то она сумела убедить, что никто ничего такого не имел в виду, а только дисциплину, и маршевые вечерние походы в туалет стали для их отряда правилом.

Вообще, время в лагере летело, день за два, а то и за три: поминутно происходило что-то новое, во что-то их вовлекали, теребили, бодрили, подгоняли – то эстафеты затевались, то волейбол, то соревнования по городкам (Горка удивился, сколько разных фигур надо было выстроить и умудриться сбить), а не прошло и недели, как Тамара Георгиевна объявила, что надо готовить концерт к родительскому дню, и Герман, массовик-затейник и аккордеонист по совместительству, начал выискивать, у кого к чему талант (тут Горка блеснул песенным репертуаром и был утвержден солистом), а Эля с воспитательницей показали па польки-бабочки, а потом и польки-тройки и принялись выстраивать подопечных в танце, вызывая хихиканье девчонок и возмущение мальчишек; все, впрочем, наладилось на удивление быстро, будто юные пионеры только и делали в своей жизни, что танцевали.

У Горки с танцами были особые отношения. Когда он пошел в первый класс, матери взбрело в голову, что он должен уметь танцевать вальс, и она принялась показывать ему, как это – на раз-два-три, раз-два-три, но отдельно от него, и его заставила повторять движения в одиночку, а потом со стулом в руках. Стул был большой, тяжелый, Горка пыхтел, подпрыгивал, поворачиваясь, мать сердилась… А потом он увидел себя в зеркале, со стулом, такого нелепого, жалкого, бросил стул и решил, что никогда, никогда не будет заниматься такой ерундой. И не занимался, уходя от предложений и приглашений на школьных вечерах и на улице, где Розочка с Равилькой самозабвенно разучивали буги-вуги и твист, втягивая его в круг. А тут, в лагере, Эля просто сказала ему: «возьми меня за руку за спиной, дай мне другую, вот так, у пояса, и просто сделай левой шаг в такт со мной, в такт». И он взял и сделал шаг, почувствовал сухое тепло ее ладошки, нечаянно коснулся спины, тоже горячей под тонкой тканью, и сделал еще шаг в такт, ощутил своим бедром ее бедро, – незамысловатая невинная полька подняла его и понесла, как волна.