Территория тюрьмы полностью

– Ну да, – подтвердила мать. и вдруг: – как я тебе нравлюсь, вот такая… соломенная?

Он посмотрел на нее недоуменно, и она легко рассмеялась:

– Не бери в голову, это я так. Так называют некоторых, соломенными.

– Ну, ты уж точно не чучело, – по-своему перевел ее слова Горка, – ты… статная!

– Спасибо, сын, – снова улыбнулась мать, – ты становишься галантным юношей. – И тут же, глянув в сторону: – А кто это там на тебя посматривает то и дело? Взрослая такая девушка.

Горка повернул голову вслед за матерью:

– А, это Эля Вострецова, пионервожатая нашего отряда. А я, – добавил не без хвастовства – председатель его совета. Так что мы тут с ней… вместе заправляем.

Мать задумчиво посмотрела на Элю (та, заметив, приветливо помахала им рукой), потом на сына, спросила осторожно:

– Заправляете? И она к тебе неровно дышит, а ты к ней?

Горка залился краской: мать за десять минут увидела то, в чем он сам себе не хотел признаваться. Но главное: он-то да, а выходит, что и она?!

С этого времени их посиделки на поляне приобрели для Горки новый смысл. Получалось, что Эля выделила его среди других не из-за его любви ко всему французскому и мушкетерских повадок, а потому что… Что? Горка не считал себя красивым, скорее наоборот, стеснялся своей внешности – скуластый, широконосый (не ковыряй в носу, шлепала его мать по рукам, когда он был маленький, у тебя и так ноздри, как печурки), волосы вечно торчат в разные стороны, – не зря Розочка с легкостью предпочла ему Всеволода. И Горка стал искать признаки. Искал и не находил, – Эля была легка, весела, болтала о том о сем и дышала абсолютно ровно. Хотя…

Иногда они разговаривали лежа, глядя в ночное небо, а иногда поворачивались лицом друг к другу, и в такие моменты оба переходили почти на шепот, как будто засыпая, Эля смотрела ему в глаза и спрашивала о всякой всячине, например, какое время года Горке больше нравится (ему все нравились, кроме поздней осени), или читала вполголоса разные стихи («вот послушай, это Ахматова – „когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда“»); в такие минуты у Горки начинало колотиться сердце и он клял себя последними словами, что не может ответить ей тоже каким-нибудь стихом (не про лютики же декламировать) или сказать что-то умное, чтобы она поняла, какой он…

Она, однако, и так понимала, кажется, какой он, а главное – каким может стать, и постепенно, мало-помалу приучала его к тому, что есть другой мир, за пределами Парижа Дюма, алмазных приисков Буссенара и даже жизни на Миссисипи. За пределами жизни в Бугульме.

«Ты слышал что-нибудь об Аксенове, – спрашивала она, – у него – в „Юности“ вышла повесть „Коллеги“ – о нас, молодых, живущих здесь, в СССР?» Он не слышал ни об Аксенове, ни о том, что есть такой журнал. «Как же, – удивлялась она, – он же наш, Аксенов, казанский, – я тебе привезу, дам почитать. А про Вознесенского, есть такой молодой поэт, тоже в „Юности“ печатается?» – «Нет». – «Нет? – переспрашивала она. – я тебе дам почитать, у меня есть».

В воскресенье она уехала после утренней линейки в Альметьевск, с хлебовозкой, а после обеда вернулась с той же оказией и положила перед Горкой несколько журналов, основательно потертых и совсем новых, и тонкую книжку с желтой волокнистой – как будто засохший бинт на ране – обложкой: «Мозаика». Вот, сказала.

Он полистал книжку во время тихого часа. Одно стихотворение, другое, десятое, часть с посвящениями людям, чьи имена Горке ничего не говорили, – складно, да, но не Пушкин. И тут, на очередном листе, увидел знакомое – «Гойя». У Равиля в библиотеке книга была об этом художнике, с иллюстрациями и пояснениями. Начал читать, сбился, попробовал вслух, – смысл то прояснялся, то ускользал, но нервный ритм, рефрен с «го» на разные лады зацепили его и встревожили.

Вечером он поделился впечатлением с Элей.

– Гойя? – переспросила она. – Почему ты его выделил?

– Я знаю этого художника, – сказал Горка, – у моего друга книга про него есть, с иллюстрациями.

– Офорты? – откликнулась Эля. – А среди них что-то понравилось особо?

– Ну… не знаю, – сказал Горка, – про сон разума запомнилось, Маха…

– Маха? – снова спросила Эля и улыбнулась. – Которая больше понравилась?

– Честно? – с вызовом ответил Горка. – Если честно… обнаженная. – И покраснел.

– Если честно, – снова улыбнулась Эля, – мне тоже, по-своему революционная картина.

Горка посмотрел на нее с недоумением, и Эля, словно досадуя на себя, махнула рукой, – ладно, не о том речь.

– Понимаешь, – сказала она, – Вознесенский ведь про войну написал, про Великую отечественную, и вообще про войну, ужаснулся ей.

– Он воевал? – спросил Горка.

– Ну нет, – засмеялась Эля, – он же совсем молодой еще, лет на десять старше меня, по-моему.

– А при чем здесь Гойя?

– Не знаю точно, – ответила Эля, – мне говорили, что как раз под впечатлением его офортов, – других, не про сон разума и чудовищ.

Она помолчала, потом, поколебавшись, сказала:

– Этот стих надо слышать. хочешь, я прочитаю?