Территория тюрьмы полностью

Горка кивнул, Эля подвинулась к березе, прижалась к ней спиной и тихо, вдруг севшим голосом, но очень внятно начала декламировать:

Горка слушал, вновь силясь понять, успеть за смыслами, и строка за строкой звучали в его голове все громче, все отчетливее, подчиняя ритму стиха… в какой-то момент он понял, что сидит и раскачивается в том же ритме. Он посмотрел на Элю, – она сидела неподвижно, глядя куда-то в пустоту, в ночной простор, и слова летели туда. Она читала не ему.

Закончив, она повернулась к Горке и спросила все тем же тихим, севшим голосом:

– Да, Егор?

Горка только кивнул, сглотнув.

Засыпая, он вновь увидел эту повешенную бабу на площади, почему-то голую, раскачивающуюся, как церковный колокол… Отбиваясь от наваждения, он подумал о Зое Космодемьянской, она-то была юной и красивой, но стало еще тошнее.

На следующее утро, отряд как раз подметал дорожки между бараками, к воротам лагеря подкатила бурая от пыли «победа», посигналила, и Эля пошла к ней, отложив метлу. Из машины вышли два белозубо улыбчивых парня в рубашках, расстегнутых чуть не до пупа, – Эля не просто пошла, а побежала и принялась наскакивать на этих парней, как собачонка, и чмокать их, только что не повизгивая от радости, и они тоже принялись чмокать ее и подхватывать и крутить вкруг себя… Столько было восторга, – Горку чуть не перекосило от злости и на этих парней, и на нее. А Эля меж тем уселась с парнями в машину, и «победа» уехала.

Они вернулись часа через полтора, наверное, и Горка не узнал Элю. Она шла как сомнамбула, скулы обострились и будто высохли, губы сжались в две тонкие нитки, – она едва разлепила их, бросив «привет», когда проходила мимо Горки; может, и не поняла, что это он.

Горка растерялся, в голову ему полезли всякие гнусные и страшные мысли, он ткнулся за Элей, что-то крикнул ей в спину, она даже не повернулась – вошла в свою комнату и захлопнула дверь.

Она не вышла к обеду, и Горке пришлось управляться с отрядом на пару с Тамарой Георгиевной. Получалось не очень, – рыжий опять принялся толкаться в очереди на раздачу, задирая мальчишек, и Горка, не выдержав, треснул ему ребром ладони по шее, да так, что Федька хрюкнул и поперхнулся.

– Ты что, Вершков! – зашипела воспитательница, перехватив его руку. – с ума сошел?!

Горка молча выдернул руку, а она, присмотревшись, вдруг сказала успокаивающе:

– Не бесись, все нормально с твоей Вострецовой, – занеможила немножко, бывает.

Горка посмотрел на нее с удивлением – «с твоей Вострецовой»? И она что-то знает? Удивительно, но это его как-то успокоило.

А вечером Эля вышла к репетиции хора как ни в чем не бывало и выглядела в своей юбочке в обтяжку и белоснежной блузке с алым галстуком даже свежее, пожалуй, чем обычно. Ну, или Горке так показалось по контрасту с дневным ее видом. Она села с ним рядом (Горка как раз исполнил свое коронное «самое синее в мире») и, упреждая вопрос, сказала:

– Успокойся, это друзья были, из московской «керосинки», – сессия закончилась, они приехали домой и меня вот решили навестить.

– Ага, – сказал Горка, – я понял.

– Ничего ты не понял, – отрезала Эля и поднялась на сцену что-то обсудить с гармонистом.

С вечерней линейки они развели отряд без обычных переглядываний и смешков, и Эля опять ушла к себе, не сказав и слова. Горка помыкался между туалетом и эстрадой, вздохнул и пошел на поляну один, подумать. Что-то все же произошло между ней и этими парнями, что-то нехорошее. Он сидел так, гадал, не находя определенного ответа, потом стал думать, что вот уже и смена подходит к концу, считаные дни остались, а Равилька – тут ему стало не по себе, он и думать о друге забыл, – а Равилька так и не приехал, может, осложнение у него какое, а он, свинья, даже маму не спросил, как он. И Эля – мысли снова вернулись к ней, – так все было хорошо, пока не явились эти уроды, а теперь… Он не знал, что теперь, но чувствовал, что теперь уж не будет как прежде, как вчера например, когда был Гойя.

Она подошла неслышно, спросила – Горка аж вздрогнул:

– О жизни размышляешь?

Он повернулся. Она стояла все в той же юбочке и белоснежной блузке и насмешливо, показалось ему, улыбалась. Он хотел ответить на эту насмешку какой-нибудь дерзостью, а вместо этого неожиданно просто и серьезно сказал:

– Размышляю, Эля. Ты расскажешь, что все-таки случилось?

Она вздохнула, села рядом, обхватив руками коленки, помедлила, потом сказала:

– Лучше тебе не знать.

Он молчал, ожидая.

– Это не то, что ты, возможно, подумал, – продолжила она. – Просто ребята такое рассказали, что… – у нее перехватило дыхание, – что лучше бы и я не знала.