Территория тюрьмы полностью

Горка продолжал молчать, он был готов поверить, что «это не то», и не верил.

– В городе Новочеркасске, – Эля вдруг заговорила с интонациями исторички, – это на юге, в начале июня забастовали заводские рабочие.

Горка с недоумением посмотрел на нее:

– Забастовали? Это как?

– Это так, – продолжила Эля все так же по-учительски, – там выросли цены, на все, а зарплату им не повысили. И они забастовали.

– И сейчас бастуют? – спросил Горка, не веря своим ушам.

– Нет, – сухо ответила Эля, – их расстреляли.

Горка развернулся к ней всем телом, посмотрел в глаза и спросил шепотом:

– Эля, что ты говоришь, кто расстрелял?

– Милиция, войска. не всех, – она горестно усмехнулась, – часть в тюрьме оказалась.

– Ты хочешь сказать, что наша милиция и наши войска стреляли в наших рабочих?!

– И даже в детей, представь, – вновь скривилась, удерживая слезы, Эля, – не специально, говорят, просто пацаны – вот такие, как ты, как Федька, полезли на деревья, когда демонстрация пошла, кто-то дал очередь в воздух, они с деревьев и попадали. Кто раненый, а кто замертво.

Горка пристально вглядывался в Элино лицо и лихорадочно размышлял; ничего у него в голове не сходилось и не укладывалось, он вспомнил книжку про то, как казаки рубили шашками рабочих на Красной Пресне, но там же была революция 1905 года и были царские казаки, а тут-то что?

– Это тебе твои… дружки рассказали? – спросил. – и ты им поверила?

– Да, – просто ответила Эля, – я тоже не хотела, Егорка, но они не врали, об этом уже весь мир говорит, кроме… – тут она неожиданно и зло засмеялась, – кроме всех радиостанций Советского Союза.

– Эля, – умоляюще проговорил Горка, – но этого же не может быть, это вранье, это… – он подыскивал слова, – враги народа все!

Эля посмотрела на него, покачав головой, встала на колени и коснулась ладонью его щеки:

– Да, Егор, враги, – ты прав. Не надо было мне это все рассказывать, прости меня.

Горка тоже встал на колени, отмахнулся от ее руки и закричал:

– Да! Ложь, ложь! Так не бывает!

И вдруг, совсем потеряв голову, кинулся теребить и развязывать ее галстук, мстительно бормоча: «зачем он тебе, к чему?» Он дергал, узел не поддавался, оба вскочили на ноги, она перехватила его руки, они легли ей на плечи, соскользнули к груди, она отшатнулась и потянула Горкины руки вверх, возвращая к плечам, и сама обняла Горку за плечи, теперь отшатнулся уже он, но тут же шагнул ей навстречу…

Они кружились в этом сомнамбулическом танце, молча, слыша только горячее дыхание друг друга – там, в безлунной ночи на пригорке над Малой Бугульмой… Какие-то секунды. Потом расцепились.

– Егор, – тихо сказала Эля, – не делай так больше, хорошо?

Он кивнул, пряча глаза.

Той ночью он не спал, только изредка проваливаясь в морок дремоты и танцуя с ней в этом мороке, снова и снова. Снова и снова.

А хмурым волглым утром вдруг со всей ясностью понял: она не врала, и ей не соврали. Все так и было. И так ему стало тоскливо… как никогда в жизни не было.

Тем же утром его вызвали к начальнику лагеря, сразу после завтрака. У Горки екнуло сердце, – он решил, что его разоблачили-таки, за три дня до конца смены! Он подумал об Эле, – что она теперь скажет: мол, корчил из себя правильного пионера, а сам с приводом в милицию, – стыдоба! Но дело оказалось в самой Эле, то есть в них обоих: кто-то выследил их, увидел и донес.

Едва Горка вошел в кабинет начальника (он сидел под портретом «дорогого Никиты Сергеевича», а сбоку, за отдельным столом, расположились знакомые Горке Вера Константиновна и Тамара Георгиевна и три неизвестные, кажется, воспитательницы младших отрядов), едва он вошел, как Тамара Георгиевна спросила в лоб:

– Ну, допрыгался со своей Вострецовой? Рассказывай!

Горка встал как вкопанный – мгновенное облегчение и тут же новый страх охватили его.

– Что? – переспросил он пересохшими губами.

– Про «что» и вопрос, – бросила воспитательница, – что у вас было?

Горка молчал, они тоже, внимательно (а начальник, кажется, даже с некоторым интересом) глядя на него. И вдруг как прорвало: они все загалдели, перебивая друг друга, дополняя и уточняя, и из сказанного выходило, что Горка и Эля вели себя совершенно неподобающим образом, развратно, позоря честь пионерской дружины и лагеря имени академика Губкина, что своим поведением они подавали отвратительный пример и…

Горка задохнулся от возмущения и крикнул, перебив их:

– Это ложь, ложь!

Они замолчали так же разом, как загалдели, а начальник, до этого молча делавший какие-то пометки карандашом в лежавшей перед ним папке, отложил карандаш и сказал как будто примирительно:

– Не волнуйся так, Вершков, мы же все понимаем. Ты тут… – он замялся, подбирая слово.

Вера Константиновна кинулась на помощь:

– как теленок!

– Ну нет, конечно, – покривился начальник, – просто ты еще подросток, а она – зрелая… – он опять помедлил, – опытная, можно сказать, девушка. Не с тебя спрос по большому счету. Вот это и надо установить. – Он вновь взял карандаш и принялся вертеть его между пальцами, выжидательно глядя на Горку.