Территория тюрьмы полностью

– Рублей двенадцать, по-моему, – засомневался Горка.

Мать полезла в кошелек, покопалась там, дала деньги.

И так всегда, – о новых штанах ли заходило дело или о деньгах на книжки/кино/мороженое, – мать сжимала губы, ковырялась в кошельке (а иногда в шкатулке) и доставала деньги.

Это походило на какое-то соревнование – кто пересилит, кто сдастся; мать поклялась себе, что Горка не будет нуждаться после ее развода, а Горка допекал ее, словно задался целью доказать, что без отца хуже, что вот-вот, и все рухнет у них. Он словно мстил ей за то, что она пренебрегла отцом, вытурила его, как только он стал пенсионером и старым. Хотя ведь можно было рассудить, что это отец бросил ее с сыном, уехав на сытные хлеба к устроенным дочерям. Но нет, Горка так не рассуждал.

Мать, в общем, тоже не рассуждала, просто тянула из последних сил этот воз, этого взрослеющего капризного ребенка: прихватывала смену-другую сверхурочно, распустила свой фронтовой НЗ, тюк парашютного шелка, и принялась шить рубашки и блузки на продажу (благо Клава приторговывала на базаре всякой всячиной и выручала, брала «на реализацию» рукоделье подруги), стала варить для себя отдельно «суп из топора» (как они с Горкой дружно смеялись когда-то этой сказке!); сыну, конечно, полагались наваристый бульон и натуральные котлеты, а как же – растущий организм!

Наверное, многое могло бы сложиться по-другому, несмотря на все ухабы Горкиного переходного возраста, наверное, мать могла бы улучить минуту и поговорить с ним откровенно и по-дружески, рассказать, как ей приходится непросто, попросить у сына поддержки, обнять его и поплакать в объятиях – много позже, уже будучи «убеленным», Горка думал об этом, – но для этого мать должна быть другим человеком. И Горка тоже.

Ситуация усугубилась, когда однажды Горка, вернувшись из школы, нашел в сенях письмо (почту им бросали в щель во входной двери) из Ленинграда, с вензелем Нахимовского училища. Горка удивился, вскрыл конверт и прочитал. Письмо было адресовано матери. Неведомый ему контр-адмирал в десятке строк объяснял, почему Егор Прохорович Вершков не может быть зачислен в училище, несмотря на мать-фронтовичку, удостоенную государственных наград. Потому, что она не является материально нуждающейся матерью-одиночкой, и факт развода с супругом ничего не меняет.

Ага, подумал Горка, отца нет, но он как бы есть. А потом подумал другое: что мать, значит, хотела от него избавиться. Тайно, поставив перед фактом. Эта догадка ошеломила его, он совершенно растерялся и принялся заклеивать письмо, чтобы мать не узнала, что он прочитал, заклеил кое-как, положил на стол, потом спохватился – он же вообще не должен знать о письме, – выскочил в сени и бросил конверт под дверь: мать придет и увидит, а он как будто не заметил, а она увидит, откроет, а он тогда спросит… Что спросит, что она ответит, Горка не придумал.

Конверт лежал, Горка взялся читать «Звездный билет» (Эля не зря его наставляла, он узнал-таки, кто такой Аксенов), но голова была занята другим, он кинул журнал на кровать и тупо стал ждать. А она все не шла и не шла.

Тут его взгляд упал на материн «дамский» столик с трельяжем, приткнутый к ближнему к печке окну. Горка сел за него, осмотрел себя (с обеих сторон на него глядел взъерошенный худощавый пацан с темными кругами под глазами), дернул за ручку выдвижного ящика – там тоже были какие-то перетянутые резинкой письма, гвардейский значок, медали, сладко пахнущая пуховка… и в углу несколько фотографий. Это были семейные фото, обычно хранившиеся в альбоме. Вот это – в ателье, после первого Горкиного дня в школе, а это – на первомайской демонстрации, а еще одно – во дворе дяди-Васиного дома, с отцовой родней. И ни на одном не было отца, хотя он был; она его вырезала!

Горка, ошарашенный, отложил снимки, потом снова взял тот, который с родней, – чего-то он там не разглядел сразу. Присмотрелся и увидел: лица и фигуры на нем были все в каких-то вдавленных полосах, параллельных и накрест, только лицо брата Семена осталось чистым (снимок, похоже, сделали как раз в день его приезда после службы на флоте). Она колдунья! – с ужасом подумал Горка. За что, что она хотела, – чтобы они повымерли все? И вырезанный отец – она его так ненавидела? Или так любила?

В сенях стукнуло, – мать пришла наконец, как обычно после второй смены, в полдесятого, посмотрела на сына, на валявшийся на кровати журнал, спросила, ужинал ли (Горка подтвердил), и пошла на кухню собирать на стол себе. Письма в ее руках не было. Да Горке оно было уже по фигу.

Ночью, засыпая, Горка снова подумал об исполосованном снимке, о Семене (пять лет дали как соучастнику, жуть как долго сидеть!) – и вдруг сон разом слетел с него: он вспомнил случившееся позапрошлой осенью, стыдное и тайное.