Территория тюрьмы полностью

Случай сквитаться представился быстро, недели не прошло. В том же туалете та же троица зажала Равиля. Когда Горка вошел, они его буквально потрошили: выворачивали карманы, один перетряхивал портфель, а Равилька, его Равилька, такой гордый, такой всегда в себе уверенный, стоял со слезами бессильной злости на глазах и смотрел.

Горка подлетел, успев заметить удивление на лице повернувшегося к нему Черномордина, и с разбега влепил тому в ухо. Черномордин отшатнулся, ударившись спиной о раковину, Горка добавил с левой, и он плюхнулся на задницу. Тут двое других навалились на Горку, выкручивая руки, и он понял, что сейчас ему уж точно зубы повыбивают. Но Витька, поднявшись, только охлопал сзади свои штаны и вдруг осклабился:

– Могешь, да? Могешь. Ладно, один-один будем считать. Пока.

Подельники что-то заворчали ему, Черномордин отмахнулся от них с досадой, и они ушли. Горка с Равилем посмотрели друг на друга, собрали манатки и тоже пошли, – звонок уже прозвенел.

Вообще, 6-я школа была очень драчливая, во всяком случае в сравнении с первой Горкиной (а больше ему и сравнивать не с чем было). Может, преимущественно рабоче-крестьянский контингент сказывался – в 1-й школе Плецко был горестным недоумением, а тут каждый третий, считай, на него походил, – может, концентрация «доярок» наложила отпечаток. Горка решил, что последнее: всё из-за баб. Перед ними хорохорились, чтобы привлечь внимание, из-за них расквашивали друг другу носы, но вот что поражало: при этом самих девчонок в грош не ставили! В ходу было хвастливое «я ее отбил» (у Саньки, Ваньки или Гусманки) – но что это значило? Значило, что сама девчонка ничего не решала: отмутузили ухажера, на его место вставал отмутузивший, только и всего. Разве можно было представить, что так бы повела себя Розочка… или Эля? Нет, конечно. И Горка решил, что с «доярками» он дел иметь не будет. Ни за что. Хотя от некоторых было трудно отвести взгляд, а кто-то – та же Лия Загидуллина – вызывал симпатию.

Двойственность Горкиного положения с беспощадным цинизмом прояснил ему хромой Наиль.

– На самом деле, – сказал он, покуривая и поглядывая на стайки старшеклассниц, – любая ляжет, гад буду! Надо только подход иметь и инструменты.

Этот Наиль – его так все и звали, «хромой Наиль» – был взрослым, за двадцать, наверное, парнем. Худой, лохматый, в застиранной рубашке-гавайке в зеленых тонах, он приходил на школьный двор как на работу, раз в неделю точно, – лениво мел клешами асфальт, припадая на левую ногу, иногда усаживался посмотреть, как школяры рубятся в баскет (мог и сам кинуть отскочивший к нему мячик и даже попадал иногда), и терпеливо ждал, когда вокруг него соберется кучка пацанов. После этого из бездонных карманов штанов извлекались пакетики жвачки, из-под рубашки – пара-другая рентгеновских пленок с записями заграничной музыки («рок на ребрах» они назывались), и начиналась торговля. Можно сказать, что Наиль был пионером бугульминской фарцовки. Он был профи, – много знал о своем товаре, мог рассказать, например, где и с какой песней в первые записывался Элвис Пресли, как возникли «Comets», а заодно охотно просвещал молодежь насчет тонкостей секса. «„Ригли сперминт“, пацаны, вы секете? Сперминт – сперматозоиды кипят!» И хитровански смеялся, запихивая в нагрудный карман мятые рубли и полтинники.

На сперминте Горка с Наилем и сошлись, точнее – сначала разошлись: Горка, у которого было все в порядке с ботаникой, просто рассмеялся, услышав, как Наиль трактует название жвачки, а тот, быстренько свернув торговлю, отозвал Горку в сторону и сказал доверительно:

– Ты это, отнесись серьезно. Для тебя хиханьки, а для меня работа, так что не ищи себе приключений на жопу.

Горка, посмотрев на Наиля, согласно кивнул, – он и его понял: так заведено.

После этого они время от времени вполне по-дружески болтали, обмениваясь запретными знаниями, – как правило, после того как Наиль заканчивал стрижку жаждущих подпасть под тлетворное влияние Запада, – Горка же не только «За рубежом» читал, а иногда и журнал «Америка», который по непонятным ему причинам получала в плотных рыжих конвертах мать Равиля. Так что по части музыкальных веяний они были более-менее на равных (а рассказом про гавайскую гитару Горка просто уел Наиля, особенно когда пообещал дать послушать сохранившуюся у них дома трофейную пластинку), но в том, что касается секса, Наиль давал Горке сто очков вперед.

– Вот ты на нее запал, а она на тебя ложит, например, – втолковывал Наиль, – дебил какой психанет, пойдет морду бить тому, с кем она ходит, а если ты не дебил, ты ее фаловать будешь.

– Чего? – переспрашивал Горка.

– Фаловать, не знаешь, что ли? – продолжал просвещать Наиль. – То есть тут заденешь ласково, будто нечаянно, там, она взбрыкнет, может, а ты не отступай, – выжди и опять, конфетку ей предложи (да хоть фантик!), похвали за что-нить, и трогай, трогай ее – не хватай, как козел какой-нибудь, а ласково. В кино пригласи, там потрогай…