Территория тюрьмы полностью

Это было в сентябре, в первую волну бабьего лета. Мать вдруг нашла, к чему приспособить валявшуюся в чулане кадку: мы насолим груздей, сказала, пальчики оближешь! Кадка была рассохшаяся, мать велела Горке притопить ее в овражном ручье для восстановления, а сама отправилась по грибы. Она ходила после смены всю неделю как заведенная, грибов прибывало не очень – по миске-другой за выход, и тем не менее к субботе на кадку набралось, и мать взялась за горячую засолку. Горка за внезапным увлечением матери наблюдал с вялым любопытством: грузди ему нравились, но не так уж, чтобы нельзя было без них прожить. Единственное, что интриговало, – это материна заведенность: едва они собирались к обеду – Горка после школы, мать после смены, – как она, наспех похлебав-пожевав, подхватывалась и шла в лес. Он ей даже выговорил как-то, мол, ну что ты носишься с этими грибами, – она только глянула на него рассеянно и пробормотала что-то насчет того, что ну надо же на зиму запас.

Вот и в субботу: все вроде уже сделала и вдруг опять подхватилась, – дубовых листьев надо положить в кадку, тогда грузди хрусткими будут. И ушла, наказав Горке не забыть помешивать и через полчаса выключить керогаз.

Горка помешивал-помешивал, а потом его торкнуло, и он пошел за матерью. Он добрался до поляны, на которой просторно росли дубы, осмотрелся, – матери не было видно. Он постоял, раздумывая, попинал желуди, решил, что мать уже наломала веток и пошла домой какой-то другой дорогой, и тоже пошел другой, вдоль второго пруда, все так же светившегося изумрудным. И ниже плотины, там, где был глубокий, поросший тальником овраг, увидел их, сидящих бок о бок на траве спиной к нему, – мужчину и женщину.

Он уже почти прошел мимо, как вдруг мужчина обхватил женщину за плечи и повалил навзничь, да так, что у нее ноги запрокинулись. Горка встал как вкопанный. Теперь он видел пару как будто в профиль, видел, что мужчина склонился над женщиной, целуя ее, видел, как у нее развалились согнутые в коленях ноги и из-под платья показались лазоревые рейтузы… Он очень отчетливо видел все это, но как в перевернутый бинокль – они были очень, очень далеко. Сердце его заколотилось, он с трудом отвел взгляд и побежал домой.

Матери не было. Горка прошелся по комнате, заглянул на кухню, сунулся в сени, потом в чулан. Там на веревках сушилось белье – его трусишки и материно, бюстгальтеры и рейтузы. Синие. Горку обдало жаром, он заозирался, сам не понимая, что высматривает, натолкнулся взглядом на забытый отцом «Solingen», валявшийся на полке среди хлама, схватил бритву и в каком-то исступлении принялся полосовать эти рейтузы. Он распустил их в ленты, пока не очухался, а когда пришел в себя после вспышки помешательства, испугался. И устыдился, и разозлился, но больше испугался. Не того, что мать устроит ему взбучку, – того, как он все это сможет объяснить.

Мать вернулась вскоре с целой охапкой дубовых веток, сказала Горке спасибо за то, что не забыл про керогаз, и снова принялась за грибы. В чулан она не заглянула, и стало понятно, что скандал откладывается.

Но его не случилось ни завтра, ни послезавтра. Горка даже подумал, не забыла ли мать про белье, заглянул в чулан – веревки были пусты. То есть она видела, что сделалось с бельем, собрала лохмотья и выкинула, должно быть, но ему не сказала ни слова. Почему?!

Тогда Горка, понаблюдав за матерью и поломав голову, подумал, что она, может быть, просто испугалась его, – вдруг психованный сын и на нее пойдет с бритвой; допущение было бредовое, конечно, но ничего другого ему в голову не пришло. Сейчас, заново переживая происшествие и связывая его с исполосованными фотографиями из семейного альбома, Горка подумал другое: что она чувствовала не страх, а вину. Но уверенности не было и в этом. Одно только стало понятно: у них обоих есть друг от друга тайны и лучше тут ничего не прояснять.

…А рубашку с галстуком-бабочкой он надел-таки раз: на Новый год. С двушлицевым черным пиджаком, – смокинга или тем более фрака у них не нашлось. Мать осмотрела его, ласково улыбнулась и сказала:

– Ну, вот и вырос. И славно.

Как они собирались встретить этот Новый год – слов не подобрать, просто лихорадка всех охватила – и Равиля, и Горку и даже всегда невозмутимого Гусмана! Будто этот, 1964-й, был последним годом их жизни. Так оно и вышло, в общем, если считать жизнь вместе, – разлетелись, – но кто же мог знать заранее? А словно почувствовали.

Хотя видимой причиной для воодушевления стало то, что им впервые предоставилась возможность провести новогоднюю ночь отдельно от взрослых – им выделили на нее целую квартиру!