— Это мне по наследству от бати перешло. Он в турецкую кампанию зимой в речку сиганул и живой остался. А разве тебе, Денис, не страшно было под плети ложиться, когда казаки решили колодец Невдашовым назвать?
— Память хотел оставить по себе, вот и лег. Только зря муки терпел...
— Почему зря?
— Да видишь ли, какое дело — Денис страдальчески сморщил лицо, — колодец–то Кривым называют, сам слыхал. Встрел надысь кума Андрея, спрашую: «Откель, кум, сену везешь?» А он говорит: «С Кривого колодца». «Где ж ты такой колодец нашел?» — опять спрашую. А он в ответ: «В бурунах на десятой ленте, где ж еще». Я ему знов: «Так то ж Невдашов колодец». А он, черт косондылый, смеется: «Нет, Денис, Кривой колодец, у кого хошь спроси». Не выдержал я, рванул в тот же день на десятую ленту. Заглянул внутрь — точно: кривой, весь сруб песком на сторону повело.
Денис дернул нижней губой, показывая тем самым, какая непостоянная штука человеческая память.
— Ты, сосед, забегай как–нибудь ко мне, я тебе арбузных семечков дам, Знатные, брат, арбузы вырастают. За так отсыплю, ей-бо. Только говори, что арбузы, мол, «невдашовские» — сорт такой. Лады?
— Лады, — улыбнулся Кондрат, отходя от плетня. — Побегу, однако, в хату, а то ноги зашлись, я ведь на босу ногу. Да и на водосвятие пора собираться.
Хороша удалась погода на Крещение господне: солнечная, тихая, морозная. Блестит иней на деревьях, сияет позолотой крест на церкви, искрится алмазными россыпями нетронутый снег по обочинам дороги. По ней, спускаясь с яра наискось от Большой улицы, черным ужом извивается к Тереку огромная толпа станичных жителей с попом и хоругвью во главе. На священнике переливается разноцветными огнями парчовая риза, в руках у него серебряный крест, в глазах торжественная озабоченность. Его сопровождают станичный атаман с помощниками, церковный ктитор и псаломщик, который поет дребезжащим тенором соответствующий моменту тропарь. Хор певчих разноголосо, но усердно подтягивает запевале. «Блямм!» — несется вслед крестному ходу жиденький, как голос псаломщика, звук церковного колокола.
Процессия, сопровождаемая мальчишками и собаками, спустилась к берегу Терека. Там уже стояло и двигалось множество народу в ожидании захватывающего зрелища.
— Минька! Пашка! Бегить скореича! Счас Кондрат окунаться в пролуб будет! — кричали друг другу казачата, скатываясь с яра кто на ледашах, кто на санках, а кто и на собственных ягодицах.
— Посуньтесь, посуньтесь в сторону! Ну, чего ты к пролубке лезешь, не тебе ж в ей крещаться, — теснили любопытных от «иордани» специально выделенные для этой цели казаки. Они сегодня в парадной форме с кинжалами и саблями поверх черкесок и с карабинами за плечами. Карабины — для праздничного салюта.
— Эй, разойдись, бабы! Дайте дорогу его преподобию!
Толпа, теснимая нарядом казаков, нехотя расступилась, и отец Михаил подошел к дымящейся проруби. Одновременно с другой стороны подошел к ней Кондрат, закутанный в длинный до пят тулуп. Сейчас священник поднимет вверх крест и пропоет извечное: «Во Иордане крещающуюся тебе господи...» Затем он опустит крест в воду, и тогда Кондрат, сбросив с себя тулуп, валенки и шапку (остальное снято заблаговременно) опустится в прорубь.
Кто–то тронул его за рукав. Кондрат оглянулся: позади него стоял Денис, тоже в тулупе.
— Уступи, Кондрат, — пробормотал он ему на ухо.
— Чего тебе? — выкатил удивленные глаза Кондрат.
— Дай я заместо тебя в пролубку...
— Ты? — еще больше удивился Кондрат. — Да зачем тебе это понадобилось? Сдохнешь чего доброго, не в бане ведь.
— Авось не сдохну, а память в народе останется.
— Да какая же память, Денис? Чудно даже...
— Ирдань–то того... «Невдашовой» прозвать могут, если посчастливится, как, к примеру, бочаг «Хархалевым» назвали, в котором дед саженного сома выволок. Вот и память.
Кондрат дернул черным усом.
— Ну, коли так, валяй, — согласился он, поражаясь в душе неодолимому желанию соседа увековечить свое имя любым подвернувшимся способом.
Тем временем священник поднял над головою крест, пропел басом традиционную стихиру. Хор певчих дружно закозлетонил вслед за ним:
«...Тройческое явись поклонение. И дух голубине...» При этих словах над «иорданью» захлопали крылья выпущенных мальчишками голубей. Выстроенные шеренгой казаки подняли к небу стволы карабинов, скосили глаза в сторону атамана.
Священник, склонясь над прорубью, окунул в нее крест. И тотчас Денис, смахнув с узких плеч своих дырявый тулуп, закосолапил по запорошенному свежим снегом льду к краю священной купели.
— Отвернитесь, чего бельмы вывернули? — прикрикнул он на хихикающих баб и девок, одной рукой прикрывая стыдное место, а другой теребя на груди замусоленный гайтан [71].
— Было бы на чего смотреть, о господи! — отворачиваясь и прикрывая лицо растопыренными пальцами, вздохнула озорница Сюрка Левшинова. — Худорба ходячая.
В толпе зрителей загалдели, заахали:
— Гляди-кось, Денис Невдашов!
— Заместо Кондрата!
Но четче других прозвучал в морозном воздухе возмущенный голос Стешки:
