— Знаю, — с удивительным спокойствием ответил Данел, — в моздокскую тюрьму,
— Как ты догадался?
— Хе! Что тебе Данел — маленький мальчик, да? Думаешь, Данел не знает, что там за пазухой у святого Георгия лежало? Этими штучками умные люди слова пишут о том, как у Тимоша Чайгозты овец забирать, бедным раздавать, чтоб всем людям жилось на свете одинаково хорошо. Данел все понимает. Детей только очень жалко: подохнут без отца, как мухи осенью.
— Твой зять позаботится о детях.
— Э... не то говоришь, — махнул рукой осетин. — Как он будет заботиться, если его тоже посадят в тюрьму? Думаешь, в полиции совсем дураки? Не поймут, кому Данел вез эти буквы? — он поцокал языком. — Как плохо получилось. Воллахи! Как плохо... Тебя подвел, Степана подвел, всех подвел. Черт подсунул мне на дороге этого хестановского выродка. Дай прикурить.
Тихон Евсеевич пошарил в карманах.
— Спички дома забыл, —сказал он и, подойдя к двери, постучал в дубовую доску: — Эй, казак!
— Чего тебе? — отозвался часовой.
— Открой дверь, что я тебе скажу.
— Говори так. У меня ухи, как у той совы — за версту слышу, как мышь скребется.
— Врешь, так далеко никто не слышит. Ну, открой или ты нас боишься?
— Чего мне вас бояться? Ну, чего тебе? — распахнул дверь Минька и уставился в арестованных веселыми глазами.
— Дай прикурить.
— Это можно, — часовой достал из кармана кресало. Зажав меж колен винтовку, высек искру из кремня и протянул через порог задымившийся трут.
— Спасибо, браток, — Тихон Евсеевич прикурил, передал трут Данелу. Потом снова обратился к часовому: — Что стоишь на морозе? Заходи сюда, здесь все же теплее, чем на дворе.
— Ну да, — хохотнул Минька, — я зайду, а вы меня жвякнете по кунполу али придушите. Не, я лучше тут постою.
— Да разве мы похожи на злодеев? — улыбнулся Тихон Евсеевич. — Мы ведь, чай, крещеные.
— Крещеные, а богохульничаете, — прищурился веселый казак. — В икону букв напихали, которыми сицилисты противозаконные листки печатают. Знаем мы таких крещеных...
— Чудак-человек... Это же мне в Грозном на базаре по ошибке подсунули. Или пошутил кто.
— Шутки бывают жутки. За такие шутки нынче по этапу гоняют. И чего вы ее только мутите?
— Что мутим? — не понял арестованный.
— Жизню, — пояснил казак. — Она и без того мутная, как Терек в июле.
Богомаз внимательно посмотрел на молодого казака. Наверно, хотим, чтобы посветлела чуть, — усмехнулся загадочно.
— Как же ты ее высветлишь? — заинтересовался казак.
— А вот так. Договорятся все бедные люди промеж собой, придут, например, к тебе, заберут всех твоих быков да коней и разделят поровну.
— Это ж по какому праву? — Минька округлил глаза от мысли о такой вопиющей несправедливости. Но тут же прыснул от смеха. — У меня не заберут.
— Почему не заберут?
— Забирать нечего. У меня один только конь строевой — его брать никак нельзя, да коровенка дохлая. Не на тот баз попал, божий человек. Это тебе с твоими релюционерами надо к Евлампию заглянуть або к атаману нашему Вырве. Вот там есть чего делить! У атамана одних только быков пять пар, да коней, да овец — как у мандарина.
— Какого еще мандарина?
— А это в Китае богачей так зовут. Как, к предмету, генеральша Сафонова. Вот спужалась баба, как в девятьсот пятом годе наши казаки почали в ейном лесе дубы валять.
— Ты тоже валял?
— Не. Я еще в те поры дурака валял, даже в десятниках не числился. А батя мой ездил.
— Ну и как?
— Атаман Отдела полковник Александров ему собственноручно после того в зубы съездил за дубья те, что из помещичьего лесу привез. Дескать, не точи зубы на чужие дубы.
— А если народ опять, как тогда в революцию, пойдет трясти помещиков, ты с ними пойдешь или тоже, как атаман, будешь в зубы бить? — вонзил в собеседника взгляд блестящих глаз богомаз. «Терять–то мне нечего», — говорил этот взгляд. — Не мы, браток, преступники в этом подлом мире, — продолжал узник. — Преступники те, которые сидят на наших горбах и погоняют нас палками.
— У меня никто не сидит на горбу, я сам себе хозяин, — нахмурился Минька.
— Это тебе только кажется так, — возразил Тихон Евсеевич... — Хозяин — Евлампий Ежов, который дает тебе в долг муку под дьявольские проценты, хозяин — поп, который обирает тебя и в горе, и в радости, хозяин — атаман, который пошлет тебя, в любую минуту умирать за главного хозяина — царя-батюшку.
Тихон Евсеевич говорил и чувствовал, что в груди у него растет удивительное вдохновение, подобное тому, которое он ощущал в себе во время митингов на Садонских рудниках в незабываемые дни революции 1905 года.
Казак слушал его хоть и недоверчиво, но внимательно. Простые слова этого моклакастого «хохла», падая в душу, жгли ее своей горячей правдой.
— Может, ты и верно гутаришь, — сказал он, выслушав до конца взволнованную речь арестованного богомаза, — а только я все равно не отпущу вас отсюдова.
— Тебя никто и не просит, — успокоил стражника Тихон Евсеевич. — Главное, чтоб ты понимал что к чему. На будущее, так сказать. Закрывай дверь, а то холоду напустил...
