— На косу напоролся... в сарае, когда коня седлал, — пробормотал он первое, что пришло на ум и, прыгнув в седло, поскакал через станичную площадь к Тереку.
— Осподи Исусе! — перекрестилась Гавриловна зажатыми в щепоть семечками и с неясной еще тревогой в сердце поспешила в распахнутую калитку.
— Ты чего это белая, ровно смерть? — остановилась перед Ольгой, которая привалилась спиной к стене сарая и выбивала зубами лихорадочную Дробь.
— Ма... ма... ня, па... паку уб-бил абрек проклятый.
— Чего? — побелела Гавриловна.
И тут из–за угла сарая показался Прокопий Севастьянович. Глаза дико вытаращены. Сквозь растопыренные пальцы, прижатые к правому подреберью, бегут на снег алые капли, словно ягоды калины сыплются из–за пазухи.
— Догоните душегуба. — прохрипел он из последних сил и сковырнулся на залитую кровью тропку.
— Батюшка! Сокол мой ясный! Да что ж энто с тобой приключилося?! — бросилась Гавриловна к мужу. Упала рядом, завыла дурным голосом. Потом вскочила, побежала на улицу, крикнула:
— Караул, люди добрые! Убили-и! Ааааа...
И повалилась головой в снег, не выпускал из судорожно сжатого кулака подсолнечные семечки.
Атамана убили! Эта страшная весть понеслась во все концы станицы. Донеслась она и к Кондрату Калашникову. Благодаря соседке его Стешке Невдашовой.
— Там Гапка Слюсаренкина сказывала, кровищи! — шмыгнула она красным носом и, хлопнув дверью, помчалась к месту происшествия.
Кондрат оделся, отправился, следом за соседкой на атаманский двор.
Атаман лежал, скорчившись на снегу, под ним расплывалось в стороны красное пятно. Глубоко вошел ему в печень кинжал писаря, недолго дергался в агонии старый Вырва, лишь успел сообщить близким, что сбежал писарь в горы к Зелимхану.
Жутко выла по убитому обезумевшая от горя атаманша:
Кондрат взглянул на «подколодную змею» — она больше походила на попавшегося в силок жаворонка, чем на гадюку. При последних словах свекрови Ольга смертельно побледнела и, не глядя ни ка кого, ушла в хату.
В калитку быстрым шагом прошел помощник атамана Афанасий Бачиярок. Сиял шапку, перекрестился, утер согнутым пальцем воображаемую слезу, бросил несколько утешительных слов вдове покойного и первым взялся за костенеющее от мороза и смертельного холода тело:
— А ну, берите его, казаки.
Атамана унесли в хату. На утоптанном снегу под стеною сарая осталось большое алое пятно. Со страхом смотрели на него станичные жители.
— Царствие небесное, — вздохнула Стешка. — Недаром сказано: «Смерть не спросит, придет да и скосит».
— А где Денис? — спросил у нее Кондрат. — Что–то его не видать с самого утра.
Стешка поджала губы, поправила выбившуюся из–под платка прядь волос. — На печи лежит твой Денис, зубами ляскает, доси согреться не может. Понесла его нечистая в тую пролубку, холера ему в бок. Сдохнет, чего доброго, как я тогда с малыми детьми? Замучил совсем, окаянная душа. Все отличиться хочет, паралик его расшиби. То добровольно под плети уляжется, то в пролубку залезет. Небось, на японскую не пошел, как ты, своей охотой.
— Не горюй, — усмехнулся краем рта Кондрат. — Вот начнется война с германцем або с турком, тогда и Денис навоюется.
— Спаси Христос! — испугалась Стешка и кивнула на стоящего рядом Миньку Загилова. — Пущай молодые воюют. Они вон без войны на каждом шагу кинжалами рубятся [74].
Кондрат пожал Миньке руку.
— Чего ж за убивцем не погнался? — спросил, нахмурясь.
— Да видишь ли какое дело, Кондрат Трофимыч, — стал оправдываться Минька. — Я тюгулевку охраняю... Пойдем на улицу, расскажу чтой–то...
Они вышли в калитку. Навстречу им брел бросаемый выпитым чихирем из стороны в сторону дед Хархаль. Он держал указательный палец кверху и бормотал в белую, как лен, бороду: «Ему же урок — урок, ему же дань — дань, каждому по делам его, рви мою голову».
— Набрался дедок до поросячьего визгу, — усмехнулся Минька и, отведя Кондрата в сторонку, рассказал о том, что произошло после водосвятия на Джибовой улице.
— Осетин, говоришь? — переспросил Кондрат. — А какой он из себя?
— Обыкновенный, как все, горячий, чисто порох. Только глаза голубые, как пролески [75] весной.
— Голубые? — встрепенулся Кондрат. — А маштак у него не буланой масти?
— Ага, буланой. Дрянная такая лошаденка, на живодерню просится.
— Кто–нибудь еще видел эту икону?
— Не. Там рядом был Ефим Недомерок, так он даже дороги у себя под ногами не видел — в дымину пьяный.
— В таком разе, и ты ничего не видел, ага?
Минька пожал плечами:
— Мне–то что. Лишь бы писарь не поднял бучу.
— Твой писарь уже за Тереком с чеченами жижиг [76] лопает. Ну, пошли к твоим арестантам.
Идти было недалеко, через площадь. Минька снял замок, распахнул дверь тюгулевки:
— Вот они сидят, голуби.
