— Чего ж до вечера откладывать? Замахнулся, так бей. Пока Стеша придет да на стол накроет, мы и послухаем, чего нам умные люди скажут. И куды она подевалась? Ты не знаешь, Устя, куда матеря ушла? — спросил Денис у старшей дочери, лет восьми, худой, глазастой, как он сам.
Та молча покачала кудлатой головенкой.
— Жрать вы только знаете, — недовольно заворчал отец. — Покачай Дорьку, видишь, морду скосоротила, реветь собралась.
Устя взялась за люльку, наклонила над сестренкой бледное личико.
— Ну, чего рот раззявила, постылая? У людей господь прибирает, а нас обходит, — заговорила она сердитым голосом, подражая матери.
— Помолчала бы, пустомеля! — прикрикнул на нее отец и пошел мимо люльки к столу. — Садитесь, гостечки дорогие, чего же остановились у порога?
— Мы к тебе, сосед, не в гости, а как бы проведать, — сказал Кондрат. — Вот знакомься: друзьяк мой с хутора Данила. Ты давай одевайся, да пошли в мой курень, а то Параська убежит знов на атаманский двор, придется тогда самим закуску готовить.
— Что она там забыла у атамана? — спросил Денис.
— То же, что и твоя Стешка. Атамана нонче убили, а ли ты не слыхал вовсе?
У Дениса открылся рот:
— Будя брехать–то. Кто ж его убил?
Кондрат рассказал о случившемся.
Денис пожевал губами, поскреб в затылке:
— Вот она какая дела... Хоть и не так, как люди, а все же для чего–то жил человек. Неужели для копоти?
— Почему для копоти? — спросил Тихон Евсеевич.
— Жизнь наша, как кизек: сгорел в печке — только дым из трубы. Все тлен на этом свете...
— Неправда, — возразил Тихон Евсеевич. — Не для копоти рождается на свет человек, а для жизни. Для хороших дел. Для счастья.
— Какое уж тут счастье? — развел руками Денис.
— Это уж другой разговор, — тоже развел руками Тихон Евсеевич. — Счастье завоевать надо. Так–то, брат.
Чем ближе к вечеру, тем крепче мороз. Отчаянней завизжал снег под колесами арбы, заметнее стал пар от дыхания Красавца.
Данел повыше поднял воротник полушубка, поглубже засунул руки в обтрепанные рукава. «Придется в потемках добираться», — подумал он, выезжая за станичную околицу. И зачем, спрашивается, поехал на ночь глядя? Сидел бы сейчас с Кондратом в тепле и попивал чихирь. Ведь как уговаривал кунак остаться до завтра. И Прасковья уговаривала. И Денис со Стешкой. Не поддался на уговоры. Очень уж обрадовался, что из–под стражи вырвался — не до гулянья. Скорей домой нужно добраться, чтоб рассказать о случившемся. Пока Микал не отдал эти проклятые буквы в полицию. Дай бог здоровья Кондрату — выручил из беды. Хотя, точнее сказать, выручил случай. Не убей Микал атамана, быть бы Данелу с богомазом в тюрьме, не помог бы ни Кондрат, ни сам бог-батька. Надо все же при случае ему свечку в церкви поставить.
— Эй, подожди! — донесся сзади звонкий голос.
Данел оглянулся: по дороге бежит какая–то девка и машет рукой. Данел натянул вожжи.
— Ты что, красавица, дай бог тебе жениха, чтоб не кривой был? — спросил запыхавшуюся казачку. У нее раскрытые губы и большие глаза. Пуховый платок сбился на сторону. Из–под него выглядывает золотистый локон и такого же цвета сережка с голубым камешком. Под мышкой у нее что–то завернутое в темный платок.
— Да это же Ольга, покарал бы меня бог! — обрадовался Данел. — Здравствуй, дочка, да будешь ты жить сто лет в счастьи, а потом еще столько — в радости. Куда это ты бежишь из дому?
— Я бы и из жизни убегла, если б не так страшно, — ответила Ольга, и в ее голосе зазвенела такая безысходная тоска, что у Данела захолодало под ложечкой.
— Садись, — показал он на место позади себя, ни о чем больше не спрашивая. И так ясно: не получилась жизнь у этой красивой девки. Глаза у нее — предвечернее небо, румянец на щеках — отсвет зари на снежном склоне горной вершины, голос — весенний ручей. Гейша новая, с воротником из выдры, а счастье дырявое, из мочала сотканное. Недаром Прасковья прослезилась за столом, рассказывая о ее житье-бытье.
Некоторое время ехали молча. Лишь снег повизгивал под колесами, да цокали копыта лошади, нарушая розовую предвечернюю тишину. Наконец Данел не выдержал. Вынул из–под себя полсть, бросил на ноги пассажирке.
— Надень, а то замерзнешь, — сказал он с грубоватой нежностью. — К отцу тебя везти, что ли?
— Ага, к отцу, — ответила Ольга, закутывая ботинки в грубый войлок.
Данел крякнул: какой придется делать крюк из–за этой девки! Но промолчал и только хлестнул вожжой Красавца. Мерин дернулся, переходя с неуклюжей рыси на такой же неуклюжий галоп, но тут же остановился, придавленный упавшей на него дугой.
— Уй, шайтан! — заругался Данел, спрыгивая с арбы. — Гуж порвал, чтоб тебя волки рвали. На чем теперь домой поедем?
Он подергал за обрывок гужа на хомуте, огорченно покачал папахой. Потом, бормоча по-осетински, вернулся к арбе и стал ворошить солому в надежде найти под ней какую–нибудь веревку. Не найдя, сел на арбу, задумался.
— Знаешь что, дочка, — повернулся к Ольге. — Иди домой, пока недалеко отъехали. Я один здесь мерзнуть буду.
Но Ольга в ответ покачала головой.
Вот же упрямая девка!
