Ведущая в игре, жена помощника пристава Гликерия Фортунатовна подала ей карту, наблюдая со снисходительной усмешкой, что будет делать с нею эта неграмотная осетинка. На карте была изображена колючка лопуха, а под нею что–то написано. «Не в свои сани не садись», — прочитала по складам Сона, и щеки у нее вспыхнули, словно от пощечин. С гневом посмотрела на хихикающую публику и, швырнув карту, отошла в сторону.
— Ты что, Сонечка? — обратилась к ней Ксения.
— Я не хочу играть в цветы, — ответила, Сона с трудом сдерживая слезы. — Они очень колючие.
Потом, когда возвращалась со Степаном домой, спросила у него:
— Зачем, ма хур, садимся с тобой не в свои сани?
Степан остановился, с удивлением взглянул на подругу:
— В какие сани?
— В чужие, — пояснила Сона. — Они не любят нас и смеются над нами.
Степан обнял жену.
— Скоро не будет богатых людей, — шепнул он ей на ушко.
— А куда они денутся?
— Вон туда, — кивнул Степан головой на сияющую в небе, луну.
Сона улыбнулась, прижалась к плечу любимого человека.
— Наш муж, ты большевик? — спросила она тоже шепотом.
— С чего ты взяла? — снова удивился Степан.
— У нашего дома сегодня весь день ходил какой–то мужик в шапке, негласный надзор называется. У Темболата тоже такой есть, мне Ксения сказала. А почему он не пошел домой с нами?
— Наверно: боится негласного надзора. А может быть, на свидание отправился. Ведь он же у нас пока холостяк, — усмехнулся Степан, поражаясь в душе тому, как неузнаваемо изменился за последние полгода его «степной цветок».
Снег хрустел под их подошвами, искрясь и переливаясь в лунном свете разноцветными огнями. Казалось, круглолицая старушка расщедрилась сегодня необыкновенно и без конца сыплет с неба целыми пригоршнями под ноги прохожим драгоценные камни.
Тем временем их приятель Темболат спешил на свидание к Успенскому собору, который, словно гигантский, продрогший на морозе пес, задрав к небу голову, беззвучно выл на луну.
Взойдя на паперть и посмотрев по сторонам, нет ли сыщиков, Темболат постучал в дверь собора раз-другой. Спустя некоторое время она открылась, и на пороге появился ктитор.
— Поздненько, — проговорил церковный служитель, пропуская ночного гостя в божьи хоромы. — Смотри, не опрокинь впотьмах престол.
— Придет время — опрокинем, — пробасил Темболат, направляясь к амвону.
Ктитор довольно хмыкнул. Вслед за Темболатом прошел через царские врата в алтарь, куда и поп–то заходит только в исключительных случаях, помог ему отодвинуть в сторонку престол. Нащупав на полу кольцо, приподнял крышку люка, и Темболат привычно скользнул в четырехугольное отверстие.
— Я скоро, Иннокентий Федорович, только взгляну на производство, — шепнул он из–под пола.
Спустившись по лестнице в подвал, Темболат ощупью стал пробираться среди всевозможного хлама в сторону светящейся в дальнем углу керосиновой лампы. Она стояла на ящике, перед которым сидел, подложив под себя старую ризу, Василий Картюхов.
— Как дела? — подошел к нему Темболат.
— Как в Польше: у кого денег больше, тот и пан, — поднялся с ризы Василий. — Жутковато здесь одному, сидишь, будто в склепе. Зря Нюрку отпустил...
— Зато надежно, — рассмеялся Темболат, — от всякой нечистой силы. Получается что?
— Получается. Только картаво выходит как–то.
— Почему картаво?
— Буквы «р» нету в шрифте, ты же знаешь. Ну и пришлось Нюрке ставить вместо нее мягкий знак кверху ногами. И как это богомаз проглядел?
— Это не богомаз виноват, а писарь казачий: при обыске рассыпал. Ну да не беда, лишь бы понятно было, о чем речь.
— Понятней уж некуда, вот посмотри, — сказал Василий и подал старшему товарищу только что вышедшую из–под резинового валька листовку, остро пахнущую типографской краской.
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — прочитал Темболат пламенные слова призыва своей партии. Хорошо отпечаталось. Жаль только, что буква «р» смотрит не в ту сторону.
И настал день, которого так ждал и боялся Степан. У Сона начались схватки. Собственно, день еще не начинался. На дворе была темная весенняя ночь, и Степан то и дело натыкался впотьмах на корыта, меряя шагами во всех направлениях хозяйский двор и обжигая пальцы искуренными цигарками. В эту необыкновенную для него ночь его попросту вытолкнули за ненадобностью из теплой комнаты, а вместо него ввели туда бабку Макариху, знавшую толк не только в торговых делах, но и делах повивальных.
Из хаты доносились дверные стуки и тревожные женские голоса. Нет-нет прорывался оттуда оттаянный крик роженицы, от которого заходилось сердце в груди и делалось сухо в горле. Наконец, вышла на веранду хозяйка и со вздохом облегчения, словно не квартирантка, а она сама разрешилась от бремени, — произнесла: «Благодарение богородице, заступнице нашей: опросталась раба божия Софья».
Эти слова прозвучали для Степана как разрешение вернуться в свою комнату. С бьющимся сердцем он подошел к жене, нагнулся к измученному лицу, поцеловал влажный от перенесенных страданий лоб. Сона благодарно покривила почерневшие губы.
— Я люблю ее, Степан, — прошептала по-русски.
