— Надень свое хуторское. Ты в нем будешь на вечере самой красивой женщиной.
— Ты правду говоришь? — скорбь в глазах Сона сменилась радостью.
Она открыла сундук, достала из него праздничное платье, усыпанную бисером бархатную шапочку с кисейным покрывалом.
— Ну как? — повернулась перед зеркалом в наряде своей бабушки. — Не очень я толстая?
— Боюсь, что придется мне сегодня возвращаться домой одному, — в притворном отчаяньи вздохнул Степан. — Отобьют у меня там мою чызгинюшку.
Сона подошла к мужу, уткнулась лицом в грудь.
— Я всегда буду идти рядом с тобой, наш мужчина, — сказала она дрогнувшим голосом.
К удивлению Степана и его спутников, их посадили за стол не с теми, кто «помельче», а с самыми крупными городскими «китами».
— О! — закатил от восторга глаза сидящий рядом с приставом городской голова, пожилой, грузный армянин с большим носом и такими же ушами, торчащими по. сторонам блестящей, как начищенный самовар, головы. — Какой красивый у вас жена, молодой человек.
Степан благодарно наклонил голову, незаметно толкнул Сона. Но Сона ничего не видела, кроме прибора на столе и своих сложенных на коленях рук. Ей было мучительно стыдно. Никогда, наверное, не привыкнет она сидеть за одним столом с мужчинами, пить и есть вместе с ними. Вот бы увидела ее мать. Сказала бы: «Чтоб ты колено свихнула, разве можно так вести себя, негодница?»
— Вы меня приятно удивили, э... забыл, как вас зовут, — донесся к ней сквозь гул застольного разговора знакомый голос, и, приподняв голову, Сона увидела того самого начальника, который освободил из тюрьмы Степана.
— Степан Андреевич, — учтиво наклонил голову Степан.
— Ну да, — пристав смерил своего визави презрительным взглядом, — Степан Авдеевич. Оказывается, вы не только сапожник, но и инженер?
— Ну, какой я инженер, — заскромничал Степан. — Немного паровую машину знаю, только и всего.
— Где же вы ее изучили? Неужели на осетинском хуторе?
— Зачем на хуторе? Это я, ваше благородие, в Витебске на железной дороге, когда кочегаром на паровозе работал.
— Прикидывается кочегаром, Дмитрий Елизарович, — вклинился в разговор сидящий неподалеку от Степана хозяин дома, — а разбирается в машине что твой инженер. Такой, я вам скажу, мастер: за один день локомобиль в ход пустил.
— Дед был у вас мастер, — улыбнулся хозяину недипломированный инженер, — а я кочегар.
Неведов расхохотался.
— Ну и язва ты, Гордыня Бродягович, — сказал он, вытирая платком выступившие от смеха слезы. — И то верно: дед мой, царствие ему небесное, был большой мастер по бабьему делу. Двадцать пять детей смастерил за свою жизнь. Ты против него, парень, действительно кочегар — хоть бы на одного хватило пару. Ха-ха-ха!
Все засмеялись: и мужчины, и женщины. Только Ксения, жена околоточного Драка, капризно скривила губы:
— Фу, как пошло! И вечно вы, Григорий Варламович, про всякие пакости...
Но вот ужин кончился, и общество разбрелось по уголкам гостиной. Одни уселись за карты, другие занялись игрою в фанты.
К Сона подошла Ксения, запорхала вокруг нее, защебетала на ухо:
— Ах, ах, ах! Какая вы милая. Ну не будьте букой, оставьте своего супруга хоть на минутку, никуда он от вас не денется. Пойдемте играть в фанты. Не умеете? Я научу, это так просто. Вы совсем покорили всех наших мужчин. Даже мой Драчонок и тот не сводит с вас влюбленных глаз. О приставе я уж не говорю. По секрету вам скажу, это он позаботился о том, чтобы вы были здесь. Какие это непостоянные существа мужчины, просто ужас. Вчера волочился за мной, а нынче... Вам очень к лицу национальный костюм, но, милочка... Кстати, как вас зовут? Сонечка? Ах, как хорошо! Меня — Ксенией. Забыла, о чем говорила...
— О костюме, — подсказала Сона с улыбкой, ей понравилась эта энергичная, красивая женщина.
— Ах да... Вам обязательно нужно сшить платье из батиста. Только не шейте у Звигайлы, испортит. Я вас отведу к своей портнихе. Вы видите в том углу размалеванную старуху? Это жена почтмейстера мадам Сусманович. Улыбается поручику Быховскому, а у самой вставные зубы. Ужасная сплетница. Интересно, как это вы, осетинка, вышли замуж за русского? Он вас случайно не украл? А я бы хотела, чтобы меня украли. Вот если бы вон тот осетин-учитель, который разговаривает с Быховским. Мой Драк говорит, что он большевик и что за ним учинен негласный надзор.
Сона слушала болтовню Ксении и чувствовала себя так, словно видит очень красивый сон. Вот сейчас она проснется, и все исчезнет: блестящие гнутые стулья, выложенная гладким белым камнем печь, огромные во все стены ковры, богатые платья на женщинах с голыми плечами и пышными прическами. Но сон продолжался, и Сона мало-помалу начала осваиваться в необычной обстановке. Перестала смущаться и хмуриться от каждого направленного на нее взгляда, свободнее заговорила со своей новой знакомой и даже решилась поиграть в «цветы».
