— Будьте ласка, ваше молодое благородие, уважь старого Вукола, посыдь трохи за его столом, выпей с ним по чарци горилки.
Ольга убирала постель в номере, когда кто–то сильный обхватил ее сзади за талию.
— А ну не хапай! — крикнула она, думая, что ее обнял кто–либо из жильцов гостиницы, и занося руку для удара по физиономии нахала.
— Да бон хорз, моя ласточка...
Ольга повернула лицо, и удивление, смешанное с радостью, разлилось по нему горячей краской. Перед нею стоял Микал, стройный, сильный, пахнущий дорогим табаком и конским потом. На голове у него офицерская папаха с кокардой, на плечах золотые погоны. Новая, голубоватого оттенка шинель перехлестнута ремнями, на которых висит казачья шашка с одной стороны и револьвер в блестящей кобуре с другой.
— Микал! — Ольга обняла его за плечи, прижалась к груди. — Откуда ты взялся? И почему в такой одеже?
Микал поднес к ее рту ладонь, оглянулся через плечо на полуоткрытую дверь.
— Потом расскажу, — пообещал он. — А сейчас слушай...
Он вернулся к двери, выглянул в коридор, затем закрыл дверь на задвижку и снова подошел к Ольге.
— Как узнал, что я здесь? — спросила Ольга.
— Мужа твоего Кузьму встретил на Тереке — рыбу ловил.
— И он не убил тебя?
Микал презрительно засмеялся:
— Разве заяц может убить волка? Клянусь требухой попа моего, который хотел утопить меня в купели, он рад, что прикончили его папаку. Уж очень часто покойник, да будет он в милости у Барастыра, выбивал из него пыль своей плеткой.
— Надысь заходил ко мне, — вздохнула Ольга, — уговаривал вернуться.
— Что ж не вернулась? Прибрала бы к рукам все хозяйство, поискала бы, где покойник деньги спрятал.
— Пропади они пропадом, эти деньги. Не надо мне ни ихних денег, ни хозяйствы. Хочу сама себе быть хозяйкой.
Микал заложил руки за спину, в раздумье прошелся по комнате.
— Глупая ты, Ольга, — сказал он, вновь беря ее за плечи и притягивая к себе, — Ушла, богатство бросила. Теперь вот на постоялом дворе подушки стелешь, гостей ублажаешь.
— Ты меня не держал за чувяки, — блеснула острыми зубами оскорбленная намеком женщина и брезгливым движением плеч скинула с них тяжелые руки. — Не нравлюсь такая — убирайся к черту. Тоже мне честный нашелся: под чужой одежиной скрываешься...
— Ну, ну, не сердись, — Микал взял в ладони пылающее гневом лицо, потянулся к нему губами. — Ты мне лучше скажи, куда делась икона с буквами?
— Не знаю, — соврала Ольга, продолжая хмуриться. — Ты что ли за иконой сюда приехал? Так подавайся в церкву.
— Воллахи! Женщина всегда перевернет на свой лад. Ну не знаешь и не надо. Я приехал не за иконой, а за тобой. Сегодня ночью ты уедешь со мною в горы. Крепче прежнего любить тебя стану, золотом осыплю, княжной сделаю. Только помоги мне в одном деле... — и красавец-офицер перешел на свистящий шепот.
— Не, на такое я несогласная, — затрясла головой Ольга, выслушав просьбу мнимого подпоручика. — Зачем мне принимать грех на душу?
— Не беспокойся, ради бога, — снова зашептал Микал. — Грех я запишу на свой счет, а ты мне только открой дверь.
— Чего ж не отнял у него деньги по дороге, когда из Владикавказа ехали?
— Он, дурак старый, еще двух офицеров посадил в тачанку, настоящих. Ты только открой дверь...
— Нельзя грабить человека, — не соглашалась Ольга.
— А я разве сказал — человека? Холод, по-твоему, человек? Это же волк из ставропольской степи. Даже хуже волка. Знаешь, сколько он загубил человеческих душ?
— У него красная морда и вот такой нос? — приставила Ольга к собственному носу кулак.
— Ну да, толстый и мордастый, как стодеревский мельник, — подтвердил Микал.
А Ольге тотчас вспомнился розовый от заходящего солнца снег за станичной околицей и наглый, оценивающий взгляд владельца попутной тачанки, и его издевательский ответ на просьбу Данела: «Бог даст».
— Хорошо, — сказала она, — я согласная.
Над Моздоком, в темно-синей небесной степи, словно овцы вокруг чабана, сгрудились вокруг месяца звезды. Они огромной отарой передвигаются по широкому прогону Млечного Пути, сопровождаемые хищными выводками Большой и Малой Медведиц. Тихо и спокойно на космических пастбищах. Лишь иногда выскользнет из–под копыт звездного ягненка камешек и прочертит огненным штрихом черную глубину небесной пропасти. Тихо и на земле, уснувшей под мягким снежным одеялом. Умолк до утра большой колокол на Стефановском соборе, только что отбив двенадцатью ударами половину ночи. И даже собаки умолкли за отсутствием влюбленных парочек и драчунов-мастеровых. Все разбрелись по своим лачугам.
...Гулко стучат подковы на Терском мосту, стремя в стремя идут скакуны. Сердце тоже стучит наперегонки с конскими копытами — до сих пор Ольга в себя не пришла. Человека убили! И за что? За деньги, которые ей не нужны. Куда теперь несет ее роковая судьба? Зачем скачет в горы к этому страшному абреку Зелимхану, чьим именем ее пугали в детстве?
Степан... опять он возник перед ее глазами. Вот кого смертельным ядом напоить вместе с его поганой осетинкой.
