— Тебя убило молнией, когда ты шел от Филиппа Караева домой, помнишь?
Чора наморщил лоб, припоминая события минувшего дня.
— Нет, не помню, — вздохнул он, разводя руками.
— Как за фынгом сидел — помню, как за святого Уастырджи тост говорил — помню, а как молния меня убила, ей-богу, не помню. Слушай, ма халар! — Чора скатил за рукав собеседника. — Если б я не проснулся, меня в могилу закопали, да? — в его глазах отразился такой ужас, кто Степан не выдержал, отвел свои глаза в сторону.
— Да нет, что ты... — забормотал он, не зная, что ответить на такой прямой вопрос. — Я утром собирался за врачом ехать (соврал, а что будешь делать?), он бы установил, что у тебя летаргия, и отвез бы в больницу.
— А кто такой — летарга?
— Сон такой, когда человек спит, как мертвый.
Чора зябко передернул плечами:
— Если я помирал, почему по мне никто не плачет?
Степан невольно улыбнулся.
— Посмотрел бы, что тут делалось пять минут назад, — и он рассказал Чора, какое впечатление произвело на оплакивающих хуторян его внезапное воскрешение.
— Ха-ха-ха! — заколыхался Чора. — Данел в окно прыгал? Ой-ей, мой живот лопнул от смеха! А старая дура Мишурат «караул» кричала? Охо-хо-хо!
Насмеявшись, Чора без всякого перехода погрустнел:
— А Данел сильно плакал по Чора?
— Сильно. И Даки плакала, и Сона рыдала.
— А Мате? Этот глупый ишак, наверно, рад был, что я помирал?
— Мате тоже плакал.
У Чора сморщилось лицо, глаза наполнились слезами.
— Ты что, Чора? — подвинулся к нему Степан, взялся за круглое, как у женщины, плечо, — Радоваться нужно, что живой остался, а ты...
— Данела жалко, — всхлипнул Чора, утирая кулаком глаза. — Сона жалко, Мате очень-очень жалко. Я его, когда живой был, ругал очень, говорил: «Чтоб основной камень в твоей сакле кружил». За что ругал хорошего человека? — он поднялся на ноги, стал искать на нарах свою одежду.
— Куда ты, Чора? — встревожился Степан. — Ложись–ка спать, а я тут приберу маленько.
— Не-е, мне спать зачем? Я и так долго спал. Пойду к Данелу. Пускай он радуется, меня обнимает, раки немножко дает.
Степан попробовал отговорить Чора от задуманного им визита, мысленно представляя себе, какую «радость» могут испытать его хозяева при встрече с покойником, но, убедившись, что тот непоколебим в решении как можно скорее осчастливить родственников, пошел следом за ним.
Хутор не спал. Повсюду в хатах светились окна, и за их перекрестиями мелькали тревожные тени. Очень уж потрясающим оказалось последнее событие — тут уж не до сна. Кое-где из дверей доносились приглушенные разговоры. У колодца, что стоял посреди хутора, толпились женщины. Они взахлеб спорили о том, кто раньше всех заметил, как зашевелился покойник, и единогласно сходились во мнении, что Барастыр не принял Чора только потому, что его отпевал не настоящий поп, а этот стриженый русский парень.
— Эх, знать бы наперед, что такое может случиться, — вздохнула одна из женщин, позвала бы читать молитву по своему отцу Данелова жильца. Ведь совсем не старый был отец, пусть бы еще пожил немножко.
Женщины так увлеклись разговором, что не сразу заметили проходящих мимо мужчин.
— Что не спите, красотки, да умереть бы мне за вас вторично? — обратился к ним Чора.
Визг и вопли были ответом на его приветственные слова — женщин словно вихрем крутнуло и в один миг разбросало по стоящим вокруг колодца саклям.
...Данел сидел на нарах, окруженный своим многочисленным потомством и, поминутно возвращаясь к пропущенным деталям, рассказывал о более чем странном поведении покойника. Когда же он дошел в рассказе до того самого места, где мертвец поднял руку, шестилетняя дочь его Млау, что означает «родинка», черноглазая и бойкая — вся в мать, вполне резонно заметила:
— Баба [37], у него, наверно, носик зачесался. Ты бы ему почесал носик, он бы и не двигался.
Все невесело рассмеялись и тут же оборвали смех, смутившись от нечаянно совершенного святотатства.
— Иди–ка ты, дочь наша, спать, да приснится тебе красивый сон, и не суй свой курносый нос куда тебя не просят. И вы ступайте, — повел бровями отец в сторону остальных слушателей.
Дети, в том числе и Сона, отправились в свою комнату на свои нары.
— А не показалось ли, тебе все это, отец наш? — вкрадчиво спросила Даки у мужа, баюкая на груди разгулявшегося не ко времени сына.
— Ау! — презрительно изогнул бровь Данел и даже плюнул на пол. — Что я, с ума сошел, да? Мне — показалось, Маро — показалось, бабке Мишурат — показалось, всем показалось? Жаль, тебя там не было. Я бы левую руку свою отдал, чтобы посмотреть, как бы ты визжала от такого «показалось».
В дверь робко выглянули дети.
— Вы чего? — метнул в них сердитый взгляд отец.
— Мы боимся...
— И ты боишься? — обратился Данел к Сона.
— Боюсь, баба. Разреши нам на ваших нарах сегодня спать.
— Пусть ложатся, отец наш, — вздохнула Даки. — Все равно какой уж нынче сон. Да и мне с ними веселее будет.
Данел только устало махнул рукой — валяйте.
