— Брата моего Или тоже видел? — снова перевел Данел взгляд на Чора.
— Конечно, — важно кивнул тот, усаживаясь на нары рядом с хозяином.
— Как он там? — прикрывая жгучий интерес напускным безразличием, продолжал задавать вопросы Данел на русском языке, дабы не обидеть своего жильца.
— Мне нравится твой ремень с набором, — вместо ответа на вопрос сделал признание в симпатии к любимой вещи хозяина Чора.
— Что в нем хорошего? — покривился Данел. — Кожа потрескалась вся и бляхи черные.
— Бляхи почистить немножко, а кожа еще крепкая. Длинный — как раз на мой живот, — и Чора похлопал по своему круглому чреву.
— Желание гостя — закон для хозяина. Правда, я хотел его отдать нашему сыну, когда он станет мужчиной, — полыхнул голубым пламенем глаз в нахального родича Данел и расстегнул пояс.
— Ты ему другой отдай, новый, — невозмутимо ответил Чора, принимая подарок.
Степан с трудом сдерживал рвущийся из груди хохот. Ай да сметливая башка! Берегись теперь, хуторяне: всех разорит находчивый покойник!
— Чора вернулся из Страны мертвых!
— Он видел там Данелова брата Или!
— Старый Гици жаловался ему на свою невестку, что она устроила ему плохие поминки. Он ходит там голодный и плачет.
Слухи, один невероятнее другого, полетели по хутору из конца в конец и за его пределы. Еще виновник, породивший эти слухи, мирно почивал на камышовой подстилке в Данеловом уазагдоне после обильных возлияний в честь благополучного возвращения с того света, а на нихасе — небольшом холме за хутором, где сходятся поговорить о насущных делах мужчины, — уже царило оживление. Седобородые старики с костылями в сморщенных руках, мужчины среднего возраста и даже молодые неженатые парни, сбившись в круг, темпераментно обсуждали небывалое происшествие. Говорили в основном бородачи. Пожилые мужчины им поддакивали, а юнцы, открыв рот, благоговейно слушали очередной хабар [38] и втайне гордились тем, что их сегодня не прогоняют с хуторского форума.
— Идет! Идет! — раздался звонкий голос посыльного Осы, знакомого нам еще по кувду на празднике Хорыуацилла, где он исполнял обязанности виночерпия.
Женщины, сгрудившиеся неподалеку от холма (на нихас им даже в подобных случаях нет доступа), ахнули на всякий случай. Старики словно одновременно в рот воды набрали, облокотившись на длинные палки, вперили обесцвеченные временем глаза в приближающегося земляка, который впервые за всю историю хутора — да что хутора! всех равнинных осетинских поселений — побывал в Стране мертвых и вернулся домой. Правда, Осман Фидаров (так ему уже больше лет, чем звезд на небе) помнит похожий случай, имевший место в одном горном ауле, но это было так давно, что и сам Осман сомневается: может, сказку перепутал с былью?
— А ведь и вправду — Чора! Лопни мои глаза — он! — не удержался от возгласа Асланбег Караев и толкнул рядом сидящего Дудара Плиева — Вчера мы с тобой его тело мыли, а он, гляди — живой. Уй-юй! Пропали поминки...
Старый Михел Габуев замахнулся было вишневым посохом на нарушителя общественного порядка, но последние слова Асланбега оказались столь неожиданными, что его гневный жест тотчас — затерялся во всеобщем движений и дружном хохоте.
— Ой, уморил проклятый, умереть бы мне за него! — вырывались из этого хохота отдельные выкрики. — «Пропали, ха-ха-ха! говорит, поминки...»
— Человек, значит, хрен с ним, ему бы пожрать только. Ой, умру!
Никогда еще так не смеялись на нихасе, как в то весеннее солнечное утро. Омытая грозовым дождем степь сверкала каплями на зеленой траве и, казалось, тоже смеялась столь счастливому исходу. В голубом, чистом, как взгляд любимой, небе, ласково улыбалось солнце.
— Всегда будьте такими, да хранит вас бог! — крикнул Чора, приближаясь к холму.
— И ты будь весел, Чора, да прожить тебе еще сто лет без болезней! — крикнул ему в ответ Фили Караев, выходя навстречу и раскрывая объятия. — Нет, живи, пожалуй, не сто лет, а сто сорок девять. Ай, какой молодец!
— Почему не ровно сто пятьдесят? — удивился Чора.
— А что: неужели мало? Вот жадный какой, — рассмеялся Фили, и за ним засмеялись все остальные.
— Переводи мне, пожалуйста, — шепнул Степан Данелу, подходя вместе с ним вслед за героем дня к мужскому сборищу:
— Тихо, мужчины! Эй, вы там! Перестаньте кудахтать! — повернулся Фили к стоящим в стороне представительницам самого слабого и любопытного пола. — Говорить будет всеми уважаемый и мудрый Осман Фидаров, — он поклонился сгорбленному старичку с большим орлиным носом на сморщенном, словно моченое яблоко, лице и длинной, до пояса, белой бородой, почтительно приложил ладонь к сердцу.
— Чора, сын мой, — обратился древний старец к виновнику торжества, — тебя, наверно, плохо угощали слуги Барастыра, что ты так быстро вернулся оттуда?
Окружающие уважительно захихикали, отдавая дань шутке мудрого старца.
— Нет, дада, — лукаво прищурился Чора, — угощали меня хорошо. Райские девушки прямо насильно запихивали мне в рот куски жареной баранины, а такого хомыса, как подавали в уазагдоне Барастыра, даже на обеде у Тимоша Чайгозты не было.
