Все так и покатились со смеху. Не в бровь, а в глаз заехал Чора хуторскому богачу Тимошу. У всех еще свежо в памяти, как он, собирая людей на зиу, обещал накормить до отвала бараниной, а когда с работами в поле было покончено, отделался от гостей старой, жесткой, как подошва чувяка, говядиной и вареным тестом из овсяной муки.
А Чора продолжал:
— Очень сладка дзыкка на чужом пиру, а свой кукурузная мамалыга дома все равно слаще.
— Ты так много ел и пил в гостях у Владыки теней, что, наверное, не успел там как следует осмотреться? — снова сострил белобородый дада.
— Ты прав, о мудрый, как сами горы, которые мы видим отсюда в ясный день, — почтительно потупился объедавшийся бараниной на райском кувде. — Я ел так, как не ел даже Асланбег на чужих поминках. Зубы мои до сих пор забиты мясом, и в брюхе пучит от райского квасу. Но несмотря на это, я много успел увидеть. Очень много! — повторил Чора многозначительно и начал рассказывать любознательным слушателям свою потустороннюю одиссею.
Оказывается, после того, как грозный Уацилла сразил его огненной стрелой, к нему подъехал на трехногом скакуне сам Уастырджи. Очень большой — вон до того орла, что кружит под облаком, шапкой достанет. Во что одет? В черкеску, конечно. И кинжал на нем — подлиннее, чем у Микала, из молнии выкованный. Увидев лежащего Чора, свистнул своей собаке величиной с моздокский собор, если не больше, сказал: «Принеси». Собака схватила Чора за шиворот, как подбитую перепелку, поднесла к хозяину. Тот взял в руки, покачал головой: «Ай-яй, какого джигита вместо оленя подстрелил этот растяпа Уацилла».
— Так и сказал: «растяпа»? — ужаснулись слушатели.
— Так и сказал, — вздохнул Чора — Они там между собой и не такое говорят. Уж я наслушался, дай боже. Это все равно, как у нас алдары да баделята. Думаешь, у них сплошное благородство, а на самом деле — тьфу! — да и только.
— Да ты дальше рассказывай, про алдаров мы и сами знаем! — крикнул Коста Татаров, многодетный бедняк.
— Дальше? Пожалуйста. Повертел Уастырджи в руках ненужную находку, хотел снова на дорогу бросить, да передумал, сунул в переметную суму: все равно едет в сторону владения Барастыра, глядишь, тот за привезенную душу араки поднесет, горячим фыдчином [39] угостит.
— Ну и какой он, Барастыр?
— Уй-юй! — Чора скорчил такую рожу, что у слушателей захолонуло в груди, — страшный такой, что и во сне увидеть не дай бог: глаза — колеса в арбе, а голос как колокол в Успенском соборе: «Гу-у-у...»
Поманил меня пальцем, спрашивает: «Обижал бедных при жизни? Брал у них за один таск [40] кукурузы три таска?» «Нет, говорю, не обижал. У меня и кукурузы–то своей никогда не водилось. Об этом ты спросишь у Тимоша, когда он придет к тебе, да продлит бог дни его жизни».
Снова над нихасом грохнул хохот.
— Врешь, старый индюк! — не выдержал бледный от гнева Тимош и плюнул себе под ноги.
— Сходи сам туда, выброшенный из–под индюшиного хвоста, и проверь мои слова, — спокойно парировал Чора выпад Тимоша, а все остальные снова зашлись от смеха.
— Не мешайте человеку рассказывать! Продолжай, Чора!
— Продолжать? Пожалуйста.
После учиненного ему в канцелярии Барастыра допроса Чора был отправлен в рай. Вывел его на дорогу Аминон-привратник и сказал: «Дешево отделался, браток. Тут в прошлом году один из вашего хутора, забыл, как его зовут, помню, что косил на один глаз, да ты его увидишь, когда через ад проходить будешь, так он целый час в ногах у Владыки валялся, рыдал, рвал на себе волосы, клялся, что он не один убивал своего работника-ногайца, что ему помогал...
— Ну, что ты тянешь, Чора? — перебил рассказчика Аксан Каргинов, сосед умершего косоглазого Вано Бедиева. — Про каких–то грязных ногайцев нам рассказываешь. Ты лучше расскажи, что в раю видел.
«Ага! Значит, я не ошибся: это Аксан бросил труп ногайца в Куру», — подумал Чора, принимаясь за очередную импровизацию.
— Что в раю видел? Слушайте...
Оказывается, дорога в этот обетованный уголок проходит через всю территорию ада. Ох, и страшное место! Все хуторяне, конечно, помнят Еленку Алкацеву. Так вот эта женщина жарит круглосуточно на сковороде камни и сама же их глотает — прямо с пылу. Из ушей у нее дым валит, а из ноздрей пар свищет, как у паровоза, что в Прохладной по железной дороге бегает. Увидела Чора, расплакалась. «Скажи, говорит, — моему Бехо, пусть зарежет бычка и справит, по мне поминки. И тебя пусть позовет обязательно».
— Пусть Михел справляет поминки по этой сучке, — прервал рассказчика угрюмый бас длинного и сутулого, как чабанская ярлыга, вдовца Бехо. — Меня кормила одним квасом, а ему дзыкка не жалела, подавиться б ей этими камнями. Бычка ей захотелось. А не хотела бы она вместо бычка... — Бехо назвал такое животное, что люди едва не умерли со смеху.
