— Тебе хорошо так говорить, Параська. У тебя какая семья? Кондрат, свекор да мальчонка — много ли им надо. А у меня шесть душ — детей и те одни девки. И что за проклятая наша бабская доля: лупляться дети, как курчата, не успеешь охнуть — и понесла.
— А ты помене корми своего Дениса мясом, а поболе квасом, — рассмеялась Прасковья.
— Какая у нас мяса? — грустно усмехнулась Стешка. — Не в атаманах, чай, мой Денис ходит, — Стешка искоса взглянула на стоящую вполоборота к ней атаманскую сноху. — Да и занедужил он вовсе, животом мается — страх один, так и корчит. Что ни съест, все наружу. Уж чего я не пробовала: от лихого глаза шептала, с уголька поила, крапивой живот обкладала.
— Крапивой хорошо, — одобрила Стешкин метод лечения Прасковья. — Крапива болезню вытягивает.
— Куды лучше, — шмыгнула носом Стешка. — Все пузо волдырями взялось. Ходила к Химочке Горбачихе. Та посоветовала больному переночевать под курячим насестом. Так его куры за ночь так обделали, насилу отмыла щелоком да мылом — последний кусок истратила. Из Терской бабка сказала, что нужно протащить его скрозь хомут. Да вот беда: хомута черт-ма. У нас, сама знаешь, коней нет.
— У нас бы взяла.
— Оно бы можно, да неудобно.
— Почему?
— Да ить вам тогда придется отсвячивать хомут, все в станице говорят, что я ведьма. А какая я ведьма, если весь век хархарами трясу, из бедности проклятой вылезть не могу.
— Ну что ты, Стеша... — смутилась Прасковья, ибо всего два дня назад обсуждала с Марьей Загиловой странное поведение соседки, вытряхивавшей рано утром дерюгу у плетневой дыры.
— Я и молебен отслужила в моздокском соборе за исцеление раба божьего Дениса, — продолжала делиться переживаниями Стешка. — Целую четверть набрала свяченой воды.
— Что ж, помогла ему святая вода? — поинтересовалась Прасковья.
— Не, — поджала блеклые губы Стешка. — Дала ему целую кружку, он выпил и выблевал.
— К доктору его надо свозить, — вмешалась в разговор Ольга. — Доктор поможет: у него лекарства, порошки всякие.
Стешка снова вздохнула:
— Мне об том и дед Хархаль советовал. Да на чем я его повезу? На быках? Так он околеет, пока доедет до Моздоку. Опять же, дохтарю трешницу давать надо, а то и всю пятерку, а где их взять? Верите ли, бабы, от думок воши в голове завелись...
— Мы завтра едем на базар, с нами поезжайте, — предложила Ольга. — Вон уже дождик перестал, крупа срывается, неначе мороз вдарит — погода наладится.
— Как же! Ваши хозяева неш посадят с собою рядом — держи карман шире, — усомнилась Стешка, переводя взгляд с Прасковьи на Ольгу и обратно.
— Я сама хозяйка, — сузила брови Ольга и вздернула заострившийся подбородок.
— Эй, бабы! — донесся с реки мужской голос.
— Чего тебе, головня галюгаевская? — крикнула в ответ Стешка, разглядев в окликнувшем, их казаке Миньку Загилова.
— Не выручите ли часом?
— А чего исделать?
— Да зерно помолоть. Тута в мельнице штось сломалось, а вы тама цельный час впустую языками крутитя! Ха-ха-ха!
— Га-га-га! — подхватили Минькин хохот гуси, обходя женщин и плюхаясь с берега в терскую воду.
— Вот же пустобрех, будь он неладен, — рассмеялась Прасковья и первая подняла коромысло на сильное круглое плечо. — Пошли, бабы, а то у меня, небось, Трофимка уже криком изошелся, такой крикун, что не приведи и помилуй. А ты как назвала свою последненькую? — обернулась к Стешке.
— Последнюю ли, — грустно отозвалась та, зачерпнув ведрами воды и поднимая на костлявое плечо тяжелое коромысло. — Да похоже, что последнюю. Денис мой совсем оплошал... Как назвала, спрашуешь? Дорькой поп окрестил, по бабке.
Микал лежал на кровати и, играя наборным ремнем, думал о родном хуторе, в котором уже не был несколько месяцев. Его хозяйка Химочка Горбачиха, одинокая старуха, у которой он поселился на квартире, сидела за столом и гадала на картах. Ее маленькие, сухие ручки проворно тасовали колоду, а черные, не по возрасту живые глаза-пуговки с тревогой вглядывались в каждую вытащенную наугад карту. Шла все больше пиковая масть, сулящая волнение и болезнь, а гадалке так хотелось быть здоровой и спокойной.
— Ударственный слух мне предстоит по ранней дороге, — вздохнула она, хмурясь. — Должно, от сестры Нюры. Как бы чего с ней не случилось, упаси господи, и то сказать, на Покров восемьдесят стукнуло, шутка ли.
— А тебе, нана, сколько стукнуло? — оторвался от своих дум Микал, отложив в сторону ремень и садясь на постели. На нем рипсовый кофейного цвета бешмет, широкие казачьи шаровары с голубыми кантами.
— И, милый, — повернулась к квартиранту Химочка. — Обо мне собаки в станице брехали-брехали да и перестали. Давно пора на кучки [60] — да, видно, забыл про меня святой Петр. Деда Хархаля знаешь? Так он еще в одной рубашонке бегал, когда я замуж выходила.
— А по виду не скажешь, — улыбнулся Микал. — Ты, нана, такая молодая, что хоть сейчас под венец.
У Горбачихи так и зарделось ее маленькое личико.
