— К Сюрке нельзя, — тряхнул курчавым чубом Кузьма. — У нее сейчас на фатере богомаз из Грозного живеть. Да и неколи спать. Скоро светать зачнет, а мне еще на Терек идти, к Орешкину лесу.
— Как... на Терек? — не поняла молодая жена.
— Ну да, на Терек, — поднял на нее невинный взгляд голубых, как. подснежники, глаз молодой супруг. — Самоловки проверить надо. Да и самое время с хваткой на яме деда Хархаля посидеть. Там сазанищи — во!
С этими словами Кузьма поднялся со скамьи, снял с себя черкеску, бешмет. Потом, подумав, снова сел, Разулся, сунул сапоги под скамью и, дружески подмигнув жене, вышел на цыпочках из опочивальни.
«Господи, да что же это?» — подумала Ольга, не зная, как отнестись к такому обстоятельству: муж в первую же брачную ночь уходит от жены. И куда же — ловить рыбу. Ну, пускай, он не совсем нормальный, с «бусорью», как говорят в станице. Но должно же и у таких быть влечение? А что, если он... Ольге почему–то представился их мерин Чалый, его отвислая, с бледными пятнами губа и грустный взгляд лиловых глаз, охотнее задерживающийся на торбе с овсом, нежели на Искре, игривой молодой кобылке, и ей стало нестерпимо гадко, словно попала в омерзительно липкую паутину. Ах, судьба-насмешница! Зачем так зло пошутила над девичьим горем? Ведь и без того тошно — хоть головой с Крутых Берегов да в Терек. Ольга не заметила, как с беззвучных слез перешла на рыдания в полный голос. Уткнувшись лицом в подушку, она кусала в отчаянье губы и причитала, словно по покойнику:
Тяжелая рука легла ей на спину, и голос Прокопия Севастьяновича жарко прогудел в ухо:
— Чтой–то ты, девка, Христос с тобой? Ну, будя, будя. Эк тебя корчит... А где Кузьма? Чего? На Терек ушел? Ах ты шут гороховый! А ты не реви: вернется, никуда не денется.
— Я не по нем реву-у... — отозвалась Ольга севшим от слез голосом и потянула на себя край стеганого одеяла. — Нужен он мне, как залетошний снег, полудурок стодеревский. Я, может, по себе плачу-у...
— Для кого полудурок, а для кого и сын родной, — донесся из приоткрытых дверей недовольный голос свекрови. — Вот родишь своего, тогда и обзывай.
— Нишкни! — повернул к жене гневное лицо атаман. — Без тебя разберемся. Прикрой дверь!
Гавриловна хлопнула дверью, а Прокопий Севастьянович прикрутил фитиль лампы и снова склонился над плачущей невесткой.
— Ну, будя, будя, успокойсь, — повторил он как можно ласковее и погладил задрожавшей рукой оголенное девичье плечо. Ольга не отстранилась. Казалось, она не чувствовала этого прикосновения. Закусив угол подушки, продолжала всхлипывать.
Вид полураздетой молодой женщины ударил в голову еще не старому казаку квартой выдержанного в грузинских подвалах вина. Неуклюже обхватив ручищами хрупкое тело невестки, он стал жадно осыпать его поцелуями.
— Лапушка... озолочу, жизни не пожалею... — бормотал свекор, вовсе не по-отечески тиская жену сына в страстных объятиях. — Кузя — дурак, чего с него взять... Зато я... у мене...
«Что ж это такое!» — ужаснулась Ольга, задыхаясь в густой бороде своего нового «папаки». Чувствуя, что сейчас ослабнет под горячей настойчивостью этого сильного мужчины, она сжалась и вывернулась из–под него одним быстрым движением.
— Все отдам... Разодену в серебро и злато... — атаман как в гипнотическом сне последовал за ускользнувшей снохой. — Кузя — дурак, пущай рыбу ловит, а я тебе...
— Не подходи! — Ольга отбежала к противоположной стене, выхватила из ножен брошенный мужем кинжал, выставила перед собой, прошипела разъяренной рысью:
— Сунься только, я тебе зенки пьяные повыкалываю. Уходи отселева!
— Ты чего это? Тю на нее, дуреху луковскую. Ну, чего вскочила, ровно тигра полосатая, аль слов сердечных не понимаешь? Брось осман [57], не бабье это дело — за оружию хвататься. Кому говорю! — свекор продолжал надвигаться широкой грудью на узкое лезвие кинжала. И в это время снова проскрипела дверь.
— Прокопушка, — послышался из–за нее встревоженный певучий голосок Гавриловны, — пойдем спать, поздно уже...
Атаман тяжело повернулся, смерил супругу испепеляющим взглядом, скроготнул зубами и медленно вышел из летника.
Молодой муж спал после ночной рыбалки на печи во времянке, когда его разбудил отец.
— Рыбку ловишь, сукин ты сын? — загремел он, стегнув сына поводом уздечки. — А жену твою я ловить должен? Слазивай, дурак, запрягай коня. Живо!
Кузьма соскочил с печи, на ходу почесываясь от удара, поспешил к конюшне.
— На чинаревой колоде тебя женить, подлеца, а не на терской казачке, — бросил ему отец в спину презрительные слова вместе с уздечкой и плюнул на рукав своей атласной рубахи.
Он нагнал беглянку недалеко от хутора Комарова. Спрыгнул с повозки, пошел с нею рядом.
— Аль базаровать удумала, дочка? — в голосе свекра ласковая насмешка. — Садись, подвезу.
— Пеши дойду, — не отрывая от дороги взгляда, ответила Ольга.
Помолчали.
