А вообще–то нет. Не похожа степь и в эту безотрадную пору глубокой осени на застывшего мертвеца. Между поникшими бурыми стеблями полыни проглядывают зеленые побеги неизвестной Степану травы. Стайка полевых воробьев серой сетью перебрасывается с места на место, словно кто–то невидимый пытается поймать этой сетью невидимого зверя. Под пышной шапкой перекати-поле мелькнул бурый комочек осторожной мыши.
Степан, свесив ноги с кривой оглобли, смотрел на осеннюю степь, вдыхал ее свежий, чуть горьковатый запах, и невольно вставал перед ним образ синеглазой казачки с ее воркующим голосом и обжигающими губами. А что, если бы не пришел в ту минуту ее муж? Степан распахнул на груди пиджак — стало жарко при этой мысли.
— Чора, ты любил кого–нибудь, кроме своей Настонки? — обратился он к соседу по арбе.
Чора с удивлением взглянул на русского чудака, но тем не менее отозвался ни предложенный разговор:
— Любил, а как же. Кухарку с белой кухни любил, когда у Холода чабаном служил, чтоб его зарезали, как паршивого барана. Хорошая баба была. Оксаной звали. Цэ, цэ! Очень любила меня. Теперь старая стала. Сегодня на базаре увидел, еле-узнал.
— Как же так, Чора: на невесту деньги собирал, а с другой женщиной любовь крутил?
— А разве нельзя? У нее мужа не было, у меня жены не было — вдвоем спать теплее.
Степан невесело рассмеялся: у старого бобыля своя логика.
Впереди показалась арба. Она стояла, скособочившись, без одного колеса. Около нее копошились люди.
— Ногаи с базара домой едут, — определил Чора.
Подъехали ближе. Это действительно оказались ногайцы. Они сидели на корточках вокруг лежащего в пыли колеса и огорченно покачивали широкими шапками.
— Да будет вам попутчиком святой Георгий! — крикнул Чора. — Что случилось?
— Колесо мал-мала ломался, — поднялись с корточек степные жители. — Помогай, пожалуйста, ради ваш бог Исса.
Степан спрыгнул с арбы, подошел к пострадавшим.
— Что ж не купили на базаре новое? — упрекнул он их, наклоняясь над колесом, у которого был треснут обод и сломана спица.
— Никто не хотел продавать колесо, — ответил самый худой и оборванный ногаец. — Денга, говорит, плохой. А где взять хороший денга? Рус купец дал такой денга, когда в степ ехал, наш корова покупал. Вот смотри, — он вынул из кармана красивую бумажку с двуглавым орлом на радужном фоне.
— Да-а... — протянул русский, — за такие деньги трудновато купить.
— С ним осетин приезжал, тоже много коров купил, — продолжал изливать душу незадачливый торговец.
— Тимош Чайгозты? — подошел к разговаривающим Чора.
— Моя не знай, — пожал плечами ногаец. — Его уха вот такой, — он приставил к своим ушам согнутые козырьком ладони.
Чора переглянулся со Степаном: ну, конечно же, это он, Тимош Чайгозты. То–то у него одно время на дворе целое стадо скота стояло.
— Надо было жаловаться начальнику, — сказал Чора наставительным тоном.
Пострадавшие при этих словах заволновались, заговорили все разом кто по-ногайски, кто по-русски.
— Жаловались. Ходили полиция. Яман начальник. Очин злой попался. Сказал: «Сибир вас катать надо». Последний денга забирал — штраф называется, потом спина толкал. Очин злой.
Степан криво усмехнулся: «Нашли где искать защитников» и стал чинить подручными средствами сломанное колесо.
Сона встретила мужа без обычной восторженности. Не вскочила навстречу, не обвила руками шею, не пролепетала традиционную фразу на русском языке: «Я люблю маму». И даже брошенный ей на голову новый платок с пышными розами не вызвал у нее должного оживления. Смахнув цветастый подарок на нары, она упала рядом с ним и затряслась в беззвучных рыданиях.
— Сона, милая, что с тобой? — в бросился к ней не на шутку встревоженный Степан. Он схватил ее за вздрагивающие плечи, хотел повернуть лицом к себе, но Сона выскользнула из его объятий, уткнулась носом в подушку.
— Да что случилось? — вскричал супруг. — Может быть, ты заболела?
Сона отрицательно покачала волной распущенных по плечам черных волос.
— Или заболел кто из твоих родных?
Снова качнулась черная волна.
— Так в чем же дело? Почему ты мне не хочешь сказать, какая змея заползла в наш дом, пока я ездил в город по делам?
— По делам?! — черная волна взметнулась кверху, словно ударилась о береговой утес, и Степан увидел перед собой сверкающие гневом и презрением женины глаза.
— По делам? — повторила Сона, приподнимаясь на нарах и в кривой усмешке обнажая блестящие зубы, словно намереваясь укусить своего благоверного, — О боже великий! Сделай так, чтобы Залиаг калм [65] проглотил эту ненавистную женщину, к которой мой муж ездил «по делам».
Степан вспыхнул горячим румянцем, в замешательстве отпрянул перед бешеными от ревности глазами,
— Что ты говоришь? Какой дурной сон тебе приснился? — пробормотал он, невольно опуская глаза и комкая руками край лоскутного одеяла, приданого жены.
— Сон? — вскричала распаленная жестокой ревностью гордая дочь Кавказа. — Думаешь, старая Мишурат спала, когда ты со своей бессовестной казачкой...
Степан умоляюще сжал на груди кулаки.
— Послушай, моя родная чызгинюшка, я тебе сейчас все объясню...
