Степан уже поднаторел в осетинском языке и мог основное схватывать. «Как там моя ревнивая Шатана?» — подумал он и хотел уже откланяться старейшинам хутора, прежде чем отправиться восвояси, но в это время послышался на дороге колокольчик, и спустя минуту перед изумленными взорами хуторян появилась коляска, запряженная парой коней в сопровождении двух верховых казаков в высоких бараньих шапках. Из коляски вывалился краснорожий полицейский в черной шинели с блестящими пуговицами. Заложив толстые руки за спину, проговорил, словно сторожевой пес пролаял:
— Где тута у вас, гражданы, проживает русский сапожник Степан Орлов?
«Неужели пронюхали?» — промелькнуло в голове Степана, и он почувствовал, как холодом обдало сердце, а потом расплавленным свинцом потекло по жилам. Он поднялся с глинистого бугорка, стараясь скрыть волнение, отряхнул приставшие к штанам былинки:
— Я Степан Орлов.
— Вы арестованы, — проворчал полицейский заученную фразу, а верховые казаки выхватили из ножен сверкающие шашки.
— Но в чем дело? По какому такому праву? — начал было арестованный. На что полицейский перекосился, словно проглотил хину, и устало махнул рукой:
— Будя тебе, ей-богу... Вот привезу тебя к ихнему благородию, у него и спросишь про свои права. Давай садись в коляску да поедем, а то вон уже сонца о землю сплющилась, скоро темно будет.
— Разрешите хоть с женой попрощаться, — попросил Степан.
— Успеешь еще попрощаться, не сегодня, чай, тебя вешать будут, — осклабился один из верховых. А Степан невольно провел ладонью по вспотевшей шее.
— Прощайте, люди, — опустил он руку на грудь и пошел к коляске.
— Прощай и ты, да будет тебе покровителем в дороге святой Уастырджи! — прокричали ему вслед растерянные хуторяне.
Коляска тронулась и вскоре исчезла в синей туманной дымке.
— Пригрели змею на своей груди, — первым нарушил тишину над нихасом Аксан Каргинов. — Я так и думал, что этот русский какой–нибудь жулик. Подождите, еще и за нас возьмутся.
По холму прокатился глухой ропот: не дай бог связываться с властями, они и без того дерут по три шкуры с каждого.
— Я давно уже вас предупреждал, что он подозрительный человек. Книжки читает, вредные разговоры ведет, — поддержал Каргинова Тимош Чайгозты.
И тогда в круг нихаса вскочил Коста Татаров.
— В аду нужно было добавить только одну головню, так вот она уже здесь, — уставился Коста злыми глазами в дальнего родственника. — Зачем так плохо говоришь о русском? Ты же еще не знаешь, что сделал этот человек.
— Он, наверно, твой брат? — усмехнулся презрительно хуторской богач.
— Да, он мой брат! — выкрикнул Коста с вызовом и зашагал с нихаса к своей покосившейся лачуге.
К тюрьме подъехали ночью. Приземистое каменное здание мрачно вырисовывалось на фоне усеянного звездами неба. По телу Степана прошелся озноб: тюрьма, вагон с зарешеченными окнами, сибирская тайга с ее громадными кедрами и жгучими морозами.
Где–то рядом в ночной тишине ворчал неугомонный Терек. Из постоялого двора Луценко, что находился на краю города, у самого речного обрыва, доносилась пьяная песня:
Веселятся люди и нет им никакого дела до того, что его, Степана, здорового и сильного парня, сейчас запрут в этом холодном доме. Неужели опять по этапу с тяжелой цепью на ногах?
— Стой, кто идет!
Из полосатой будки шагнул навстречу конвою часовой.
— Свои, — проворчал полицейский. — Вызови–ка, братец, старшего надзирателя, я ему должен арестованного сдать.
Гулко отдаются шаги под сводами тюрьмы. Хищно скрежещут железными зубами ключи в замках. Душераздирающе визжат дверные петли.
— Вот тут твое место, — сказал сонным недовольным голосом надзиратель и, выйдя из камеры, громыхнул дверью.
Над нарами в свете керосиновой коптилки поднялась всклокоченная голова.
— Степан? — проговорила она без тени удивления. — С новосельем вас, господин путешественник.
Степан бросился к нарам. Ему навстречу улыбались блестящие глаза Темболата.
Василий Картюхов, слесарь, ремонтных мастерских Загребального, пришел домой с работы и первым долгом подхватил на руки сына.
— Не боишься, шельмец? — крикнул он, подбрасывая годовалого Мишку к потолку и ловя его розовое-тельце черными от железа руками.
— Гляди, уронишь, не дай бог, — подошла к нему жена Любаша, тонкая, стройная, довольно приятная лицом женщина. — Да и руки у тебя... Хоть бы умылся сперва.
— Рабочая грязь не заразная, — усмехнулся Василий и ловко бросил хохочущего отпрыска на мягкую перину.
— С ума сошел! — с притворным отчаянием всплеснула руками Любаша, бросаясь к постели, которую каждое утро так тщательно и любовно убирала.
— Темболат не приходил? — крикнул Василий уже из сеней, набирая ковшом воду из ведра и готовясь умываться.
— В тюряге твой Темболат, и ты, должно, скоро отправишься туда вслед за своим дружком, — ворчливо ответила супруга, оправляя смятую постель.
— Что?! — выпучил глаза Василий, возвращаясь в комнату, — Как так в тюрьме? Почему?
