Вскоре она вернулась с кисетом в руке. Следом за ней вошла ее сноха, молодая, худощавая казачка. Не глядя на пришельцев, принялась хлопотать возле стола.
— Спроворь им яишню, а я пойду каймаку принесу из погреба, — распорядилась старая хозяйка, снова покидая летник.
Тем временем Мухин свернул в палец толщиной цигарку и с наслаждением затянулся едким табачным дымом. Молодая казачка недовольно сдвинула к переносью тонкие вразлет брови.
— Петро, когда курит, наружу выходит, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
Мухин усмехнулся, окинул плотоядным взглядом ее ладную фигуру. «Мало тебя твой Петр за волосья таскал», — подумал про себя, но тем не менее вышел из хаты.
Оставшись вдвоем с его напарником, казачка обернулась от стола и сказала с укором:
— Ты–то зачем с ними связался, такой молоденький?
Шкамарда шмыгнул носом, презрительно скривил губы.
— А тебе какое дело? — дерзко взглянул в глаза женщине.
— Пропадешь ить. Поймают чекисты и посадят в каталажку, как нашего деда. Аль вольная жизнь надоела?
— Как же она может надоесть, если я не успел еще к ней привыкнуть, — осклабился Шкамарда и в серых глазах его мелькнули озорные огоньки. — Сегодня только нарезал из тюрьмы.
— За что ж ты там сидел?
— За убийство.
— Так ты, выходит, из молодых, да ранний? — испугалась казачка.
— Выходит, — согласился Шкамарда, довольный произведенным эффектом, и на этом разговор прекратился. Потом он сидел с Мухиным за столом, жадно ел горячую яичницу и все время чувствовал на себе настороженный взгляд молодой казачки. «Дернуло меня за язык признаться, — думал он с запоздалым раскаянием, — теперь ночь спать не будет». Ну и пусть. Все равно они с Мухиным уйдут сейчас из этого дома в буруны.
Однако Мухин, разомлев от поднесенного за ужином самогона, не спешил покинуть временное пристанище.
— Надо чуток отдохнуть, — сказал он тоже осоловевшему от сытной еды напарнику и, попросив тетку Авдотью разбудить их со вторыми петухами, растянулся на кушетке.
— Лучше бы где–нибудь в степи, — предложил было Шкамарда, но Мухин уже захрапел, подложив под багровую щеку свой огромный кулак.
— Ложись и ты, вьюныш, — предложила ему старая хозяйка, снимая со стены какой–то рваный армяк и расстилая его на сундуке. — Подремай чуть, а я разбужу ко времени.
С этими словами она дунула в ламповое стекло и вышла из летника к себе во времянку.
Шкамарда улегся на сундук, свернулся калачом. Думал — уснет тотчас, едва привалится головой к узлу с каким–то тряпьем, заменявшим подушку, но сон почему–то не шел к нему. Перед глазами проходили одна за другой картины пережитого за день, а на сердце лежала неясная, как тень на полу, тревога. А что если сюда нагрянут чекисты в надежде застать дома Петра? Или старая заснет и не проснется вовремя, чтобы их разбудить? Придется тогда отсиживаться весь день, боясь оказаться обнаруженными и выданными сотрудникам угрозыска — ведь дом–то мельника должен находиться под наблюдением! И эта явная недоброжелательность со стороны молодой казачки. Возьмет да и ляпнет кому–нибудь про своих незваных гостей. Нет, надо уходить отсюда подобру–поздорову, пока не поздно. Не для того он совершил этот рискованный для жизни побег и перенес мучения в удушливом терском лесу, чтобы все пошло прахом.
Шкамарда встал со своего твердого ложа, подошел к окну, откинув занавеску, всмотрелся в полночную синеву. Над крышей времянки все так же торчит месяц, напоминая собой на этот раз не арбузную корку, а рог какого–то исполинского небесного быка, сплошь усеянного рябинами–звездами. Вот одна из них сорвалась с его бока, а может, с хвоста, и понеслась вниз, оставляя за собой светящуюся полосу и… скрипящий звук. Шкамарда вздрогнул: звезды, падая, не скрипят — они молча сгорают. Он прильнул к оконному стеклу и, скосив глаза, увидел вышедшую из двери молодую хозяйку. Запахнув на груди концы полушалка, она быстрым шагом прошла к калитке и скрылась за ней. «Куда ее понесло в полночь?» — встревожился беглец, почувствовав вдруг всем своим существом грозящую им с Мухиным опасность. Не мешкая, подошел к спящему, тряхнул его за плечо, тот всхрапнул и повернулся нз другой бок.
— Да проснись же! — Шкамарда, не церемонясь, ткнул кулаком в широкую, упитанную, как у кабана, спину.
— А? Чего тебе? — вскинулся Мухин и сел на кушетке, протирая кулаком глаза.
— Намыливать надо, — горячо зашептал ему в ухо Шкамарда.
— Кого намыливать? — не понял Мухин.
— Э… — даже в темноте видно было, как у Шкамарды исказилось лицо от нетерпения. — Уходить надо отсюда, понимаешь? Эта, которая нам яишню готовила, к ментам повинтила, сам видел только что.
— Да ты говори по–русски! — повысил голос Мухин. — Кто завинтил? Чего?
Шкамарда, с трудом подбирая обычные слова, рассказал о своих подозрениях.
— Я ее, гаду, первой на сук вздерну, — пообещал Мухин, вставая с кушетки и разминая могучие плечи. — Ух, черт! До чего же спать охота… Ну, да ничего не попишешь, пошли от греха подальше. И захвати с собой, — Мухин кивнул круглой головой на стол, — в пути пригодится.
Шкамарда взял со стола недоеденную за ужином хлебную краюшку.
