— Психуешь? Это хорошо — на поправку пойдешь, — сказал он вполне благожелательно. — Этот дурак, что мильтона на процессе изображал, перестарался малость. Я как староста наказал его за провинность переселением к самой параше. А ты теперь будешь кейфовать на нарах рядом со мной, понял?
С этой поры они подружились. Мухин опекал юного приятеля на правах старшего и физически более крепкого, а Шкамарда в свою очередь щедро делился с ним передачами, получаемыми «с воли от корешей».
— Эх, вырваться бы отсюда, покурортились бы мы в тобою, Ваня, всласть! — мечтательно говорил Мухин, глядя сквозь решетку на мелькающих в солнечном небе ласточек.
Ваня не возражал и даже однажды заявил, что сделать это не так уж трудно при создавшихся обстоятельствах.
— Выдумываешь? — скосоротился Мухин.
— Без понта, — ответил Шкамарда и даже побожился при этом. — Вчера передали с воли, что Терек поднялся до самой верхней отметины.
— Ну и что с того? — удивился Мухин. — При чем тут Терек?
— А при том, что весь город выйдет на аврал. И мы — тоже. Кореш слышал от детдомовцев, что и заключенных, мол, тоже погонят крепить берег.
— Врешь! — вцепился в плечо соседа по нарам Мухин.
— Век свободы не видать, — вновь побожился Шкамарда. — Стихийное, говорит бедствие, может полностью затопить город.
Весь остаток дня Мухин ходил по камере сам не свой от полученной новости, ночь тоже вертелся с боку на бок, рисуя в своем воображении картины успешного побега во время аварийных работ, и когда утром надзиратель, заглянув в «волчок», приказал приготовиться всем к этапу, он даже не обрадовался так, как должен был обрадоваться.
Этап оказался недальним, всего за полверсты от тюрьмы — между Димакинским мостом и канализационной трубой, выведенной в Терек с территории, находящейся неподалеку от берега бойни. Сегодня трубы не видать — она скрылась в мутно–желтой терской воде, поднявшейся вровень с берегами и кое–где вырвавшейся из них. Здесь уже лихорадочно трудились горожане с лопатами и топорами в руках, перекрывая путь набирающему силу паводку. К ним спешили подводы, груженные булыжниками, мешками с песком и кольями. Над разгулявшейся рекой — крики людей, стук топоров и тяжкие вздохи то и дело обваливающихся в воду подмытых течением земляных глыб.
Арестантов поставили отдельно от горожан, окружили усиленной охраной с винтовками наперевес.
— Стрелять в случае чего без предупреждения, — приказал подчиненным начальник конвоя нарочито громко.
— Это как же понимать — в случае чего? — поинтересовался косоглазый взяточник. — В случае если я случайно свалюсь в эту чертову круговерть? Так меня же спасать надо будет, гражданин начальник, а не стрелять, — я ведь плавать не умею.
— Поговори у меня, — сдвинул брови суровый начальник. — Бери лопату и давай насыпай повыше, чтоб нас всех спасать не пришлось сегодня ночью. Видишь, как прет?
— Я — что. Я — просто к слову, — пожал плечами косоглазый, втыкая лопату в прибрежный песок. Его товарищи тоже принялись за работу. Терек стремительно мчался мимо, ухмыляясь воронками водоворотов: мы еще поглядим, кто кого!
Вечером, лежа на нарах, Мухин шепнул своему юному приятелю:
— Завтра буду рвать когти.
— А как же я? — встревожился Шкамарда. — Я тоже с тобой.
— Тебе–то зачем? Отсидишь годешник — и гуляй себе снова.
— Если бы годешник, — вздохнул Шкамарда. — Я ведь на суде на вашем не до конца раскололся. Пижона–то я ножом пырнул, когда он меня в своем кармане с часами прихватил — вот такое дело. Мне следователь сказал, пятьдесят восьмая светит.
— Вот черт! — при упоминании о ноже у Мухина закололо в левом подреберье. — Всякая мелюзга хватается за нож. Да тебя после этого не только расстрелять — утопить мало, — подытожил он не то всерьез, не то в шутку.
