«Должно, от сала морда лоснится, как блин на сковородке», — подумала Ольга, искоса глядя на заведующего и подавая воспитательнице сапетку с яйцами. Ей вдруг стало нестерпимо жалко и сала, и масла, и яиц. И зачем только, дура, моталась по всей станице, выпрашивая и то, и другое, и третье? Чтобы накормить этого сытого, нахального борова? Жрут и грозятся. На собрании в стансовете грозился председатель райхлебтройки, в поле при дележе земли — инспектор райземупа, здесь, в детском доме — заведующий. Как же дальше жить будем?
Петр седлал коня, бормоча ругательства и угрозы в адрес опозорившей его Ольги. Подтягивая подпругу, саданул коню кулаком в брюхо: «Стой, вражина!»
— Ну чего зло срываешь на животной? — подошла к нему жена. — И куда это ты надумал верхи бечь?
— Тебе какое дело? — огрызнулся муж. — Богачка какая нашлась — новые шальвары подсунула босотве большевистской.
— Да какая ж она большевистская? Сироты несчастные, без родителев остамшись.
— Погутарь у меня…
— Куда, спрашиваю, наладился? — не унималась Устя.
— Куда, куда — раскудахталась. На десятую ленту ржи поглядеть. В Ищерах, давче Минька Загилов говорил, кое–где уже косят. Ну–ка, отопри калитку, — проворчал Петр, заметно смягчившись, и одним рассчитанным движением вскочил в седло, слился с ним. Вышедшая на крылечко мать перекрестила сморщенной рукой устремившегося со двора всадника.
Не скоро вернется, подумала Устя, можно за это время сходить к матери. А к матери ли? Зачем обманывать себя? Хочется, ой как хочется повидаться еще раз с чернобровым осетином. «Я только на минутку, — решила Устя и направилась было вслед за мужем в калитку, но взглянув на свой грязный запон и залепленные навозом чирики, вернулась в дом. Раскрыла сундук, достала из него справленные Петром к Велику–дню обновки.
— Гля на нее! — всплеснула сухонькими ручками свекровь, повстречавшись с нею на пороге. — С какого пятерика ты так вырядилась? Аль на ночовки к Горбачихе собралась?
— К мамаке сходить надумала, — ответила сноха как можно любезнее.
— К мамаке ить не к попу в церкву, можно бы и в чириках.
— А я от мамаки к вечерне пойду.
— Ну ежли так, той так, — подобрела старая Ежиха, неоднократно укорявшая сноху редким посещением церковных служб. — Мне, что ли, тоже новую юбку надеть?
— И платок тоже наденьте новый, а то люди на нас пальцами тычут: дескать, склялись совсем эти Ежовы: в сундуках добро моль жрет, а они как побирушки во всем драном по станице ходят, — подсказала свекрови Устя, проходя мимо времянки и заглядывая в темное окошко, как в зеркало: у нее–то самой платок кашемировый, привезенный Петром из туретчины, и в нем, как в цветной рамке, худощавое, большеглазое лицо с тонкими бровями и упрямо вздернутым подбородком. Как–то встретится она сейчас со своим старым знакомцем?
Однако встретилась она в родном курене не с Осипом, а со своей матерью.
— Уехал на Терек. Насажал ребятишков и повез купаться, — ответила она на вопрос дочери, куда подевался ее московский гость. И зачастила, не то жалуясь, не то хвастая: — Кто бы ни приехал из району — всех к Невдашовым. Дом крестьянина им у Невдашовых. К себе небось не повел…
— Да ить в его катухе из–за тесноты приезжего человека и положить негде, — заступилась за Макара Устя. — Сам в чулане спит.
— Ну да, у него катух, а у нас хоромина, царский дворец. Ежли б ветром не подпирало, давно бы уже развалился. А ты чего пришла?
— Да так, тебя проведать. Аль не рада?
Стешка сразу отмякла:
— Я думала, по делу какому. Как там сваты, живы–здоровы?
— А что им сделается. Они–то живы, да вот другим от них житья нет.
И потек бабий разговор, как два ручья, сливающихся в одну речку. Стешкин «ручей» рокотал на низких нотах вызывающе и бодро, Устин — журчал виновато, жалостливо. Мать с дочерью до того увлеклись своими переживаниями, что не заметили, как лежащая на дороге тень от трубы скатилась по склону вниз к самому выгону.
Прервал их затянувшуюся беседу подъехавший к хате автомобиль. Устя выглянула в окошко, охнула и вскочила с лавки — из кабины автомобиля вывалилась знакомая фигура в кожаной тужурке и направилась к калитке. Во дворе зашелся в лае посаженный на цепь Абрек.
— Чего вскочила, аль сроду антонобиля не видела? — удивилась мать, сама, однако, вставая с нар и направляясь к вросшей в землю печи, чтобы достать из нее чугун с борщом и накормить незваного гостя.
А он уже — на пороге, стройный, улыбающийся. Устя — едва успела отвернуться к святому углу с закопченными в нем до неузнаваемости иконами. В груди у нее застучало, как цепом на молотильном току. Но он уже подходил к ней, каждым своим шагом отдаваясь в готовом выпрыгнуть из груди сердце.
— Устя? Устинья Денисовна! — произнес он задрожавшим от волнения голосом. — Клянусь небом, это ты, смелая казачка, спасительница моя!
