На столе зазвонил телефон. Степан взял трубку, из нее послышался взволнованный голос Кувалина. Начальник милиции сообщал начальнику ОГПУ новость: прискакал из Стодеревской милиционер, говорит, что ночью в ней побывали бандиты Котова. Есть ли убитые? Нет, есть избитые. Кузьма Вырва в собственном доме да еще Степанида Невдашова. У нее синяк под глазом, полученный от бандита, пытавшегося свести со двора корову. Если Степан Андреевич хочет сам побывать на месте происшествия, то он, Кувалин, заедет за ним через десять минут на служебной бричке.
Степан положил трубку, задумался на минуту. Самому ехать — это же встретиться с Ольгой! Как он ей в глаза посмотрит, что скажет? Может быть, послать вместо себя своего заместителя или Афанасия? Не обязательно ведь в каждый след — самому. Тем более, что бандитский налет на этот раз обошелся без смертельного исхода. Но не будет ли это с его стороны трусостью? Он же в конце концов не страус, прячущий при виде опасности голову в песок. Ольга так Ольга. Чем он, собственно, виноват перед нею? Нет, он поедет в станицу сам. Назло судьбе–насмешнице, назло самому себе. Приняв такое решение, он успокоился или сделал вид, что успокоился, и, когда заехал за ним Кувалин, решительно уселся в бричку рядом с ним. Ехал и раздумывал над происшедшим. За что избили бандиты станичного дурачка? Чем он им насолил? Неужели из–за Ольги, выбранной односельчанками на должность председателя женсовета? Выходит, как в осетинской пословице: «Битарагон съела масло, а у Кумалагон живот заболел».
— Марк Тимофеич, — обратился Степан к Кувалину, — твой сотрудник не говорил, за что побили бандиты Кузьму Вырву?
— Он сам еще толком не знает. Кузьма говорит — за сало, а его мать — за деньги.
— А Ольга что говорит?
— Какая Ольга?
— Жена Кузьмы.
Кувалин пожал плечами:
— Про нее Митрохин ничего не говорил.
Странно, подумал Степан, мужа бьют, свекровь бьют, а Ольгу не трогают. Он откинулся на спинку сидения, огляделся вокруг: как бы там ни было, а хорошо все же ехать утром по проселочной дороге! Слева — начинающая спеть пшеница, справа — тоже пшеница, а за нею вдали под парящими в голубом небе белыми облаками вяжется солнечными лучами–спицами бесконечный зеленый шарф терской поймы. Красиво! Вот только портит настроение мысль о бандитах и предстоящая встреча с Ольгой. И волнует одновременно.
Но Ольги дома не оказалось.
— Да она ить в Моздоке. — сообщила приехавшим соседка Анисья Ивакина, сухая, как перезимовавшая бурьянина, женщина с остроскулым, смуглым, как у цыганки, лицом. — В приют гостинцы повезла детишкам. Вчера как уехала, так и доси нет, должно, базирует.
— А как хозяин себя чувствует? Лежит? — спросил Степан, не успев еще перешагнуть порога подвергшегося нападению дома.
— Какое там — лежит. Мамака евоная, так та лежит, а этот чуть свет по двору шастает: то на баз, то в огород. Неначе ищет чегой–то или бандиты остатний ум из него вышибли. Да вот же он! — показала Анисья пальцем на сарай, из чердачного лаза которого одна за другой показались, нащупывая лестницу, босые задубелые ноги.
— Ты чего это забрался туда? — крикнул Степан, направляясь к сараю.
Услышав мужской голос, Кузьма хотел было снова нырнуть в чердачную полутьму, но в последнее мгновенье передумал и стал осторожно спускаться по ветхой, гнущейся под его тяжестью лестнице.
— Сену щупал, — ответил он, ступив на землю. — Складали ее с сырцой — как бы, упаси бог, не загорелась…
— Говорят, побили тебя бандиты крепко?
Кузьма поежился, недоверчиво взглянул на приезжих:
— Маненько побили…
— Деньги требовали?
Кузьма вздрогнул, затряс лохматой головой:
— Какие деньги? Нету у меня денег. Нету, нету…
— Да ты не волнуйся: нету, так нету, — сказал в тон покрасневшему от возбуждения Кузьме начальник ОГПУ и сам покраснел, вспомнив, как давал ему однажды на Коске деньги в уплату за свидание с его женой. — А ну покажи, как они тебя…
Кузьма нехотя задрал рубаху, повернулся исхлестанной спиной к начальству.
— Ого! — не удержался от возгласа Кувалин. — Разделали под орех и ничего, выходит, не взяли за работу?
— Взяли. Сниску чернобрюшки, а еще сала шмат, — вполне серьезно возразил Кузьма, опуская рубаху.
Приезжие переглянулись: с таким не соскучишься.
— Ну, пошли в хату, казак, — предложил Степан и первым перешагнул порог двери, ведущей в летнюю хату, куда перебралась жить старая хозяйка после смерти мужа. Она лежала на кровати и тихо постанывала. Лицо ее шафранно–серое, в глазах — тоска. Возле нее сидел мальчуган лет пяти–шести, не по–ребячьи серьезно глядя на бабушкин заострившийся нос.
— Ну как, полегчало тебе, бауш? — подошла к изголовью соседка.
— Какое там, — отвечала бабушка со вздохом.
— Не бери в голову, Гавриловна, — поправила у больной подушку соседка. — Даст бог, поправишься и еще нас переживешь.
